Я прижал Сашку к себе крепче.
Через год, может, чуть больше, сюда придет Наполеон. Великая Армия, собранная со всей Европы. Сотни тысяч штыков, тысячи орудий. Они придут, чтобы перекроить этот мир, чтобы установить свой порядок.
Придут ли они в Тулу? Вряд ли. Но волна докатится и сюда.
Если я не успею.
Если я не доделаю этот проклятый тормоз отката. Если Строганов не пришлет сталь. Если Кулибин ошибется в расчетах сверления поршня.
Нет.
Я почувствовал, как внутри поднимается холодная, злая решимость. Та самая, что заставляла меня точить металл деревяшкой.
Сашка завозился, устраиваясь поудобнее у меня на руках, и положил голову мне на плечо. Его дыхание щекотало шею. Это было самое мощное топливо в мире. Куда там пироксилину.
Я закрыл глаза, впитывая это тепло. Запоминая этот момент.
Мягкий свет лампы. Шорох платья Маши. Тяжесть сына на руках. Запах пирога из кухни.
Я буду драться за это. Зубами буду грызть землю, руками буду мять сталь, но я не дам никому разрушить этот маленький мир.
— Ну все, герой, — я мягко отстранил сына, который начал клевать носом. — Марш к маме. Папе надо поесть и… вернуться к своим железкам.
— Ты снова уйдешь? — в голосе Маши не было упрека, только грусть.
— Не сегодня, — я встал, передавая ей сонного Сашку. — Сегодня я буду спать дома. Но завтра… Завтра у нас с Иваном Петровичем бой с гидравликой. И я должен его выиграть.
Маша кивнула, прижимая сына к себе.
— Ты выиграешь, Егор. Я знаю. Ты всегда выигрываешь.
Она не знала, какой ценой. И слава богу.
Я смотрел, как она уносит сына в детскую. Мой тыл. Моя крепость.
Я посмотрел на свои руки. Они все еще дрожали от напряжения после станка. Но теперь эта дрожь утихала.
Завтра я досверлю эти чертовы дырки в поршне. Завтра мы зальем масло. Завтра мы укротим энергию отката.
Ради того, чтобы Александр Егорович Воронцов мог шагать по своей земле, не боясь споткнуться о французское ядро.
Я глубоко вздохнул, вдыхая уютный домашний воздух, и направился на кухню. Война войной, а пирог Агафьи остывать не должен. Силы мне еще понадобятся. Ох как понадобятся.
Наконец-то.
Они прибыли тогда, когда я уже почти сгрыз остатки карандашей в своем кабинете и извел Ивана Дмитриевича нервным хождением из угла в угол.
Обоз.
Это даже обозом назвать было сложно. Скорее — военная операция по перемещению государственной казны.
Шесть повозок, окруженные двойным кольцом казаков. Лошади загнанные, в мыле и дорожной грязи, что налипла слоями, как годовые кольца на деревьях, рассказывая историю долгого пути через хребет, через тайгу, через весеннюю распутицу средней полосы. Услышав топот копыт и скрип немазаных осей во дворе завода, я вылетел на крыльцо раньше, чем дежурный офицер успел доложить о прибытии.