Пот заливал глаза уже через минуту. Это была адская работа. Притир закусывало, его пыталось вырвать из рук, провернуть. Мышцы спины и плеч горели огнем.
— Масла! — рявкнул я. — Федор, лей масло, не жалей!
Железнов, завороженно глядя на процесс, плеснул из кружки прямо в трубу. Скрежет сменился шипением. Из цилиндра потекла черная грязь — смесь отработанного масла, абразива и, самое главное, мельчайшей стальной пыли. Того металла, который мы снимали.
— Ещё! Шире шаг! — я работал всем корпусом, как гребец на галерах. Вперед — до самого дна. Назад — почти до выхода.
Минут через десять я выключил станок. Руки дрожали мелкой дрожью.
— Вытирай, — выдохнул я, отступая на шаг.
Федор намотал чистую тряпку на палку и сунул внутрь трубы. Тряпка вышла черной, как сажа. Он повторил процедуру раз, другой, третий, пока ветошь не осталась чистой.
Затем он поднес лампу к торцу трубы и заглянул внутрь.
В мастерской повисла тишина. Слышно было только тяжелое дыхание и как масло капельками падает на пол.
Федор медленно выпрямился и посмотрел на меня. В его взгляде, привыкшем к грубой кузнечной работе, читался суеверный ужас пополам с восторгом.
— Гляньте… — прошептал он. — Иван Петрович, гляньте… Оно ж… как вода в колодце.
Кулибин соскочил с табурета с резвостью юноши. Он выхватил у Федора лампу, чуть не опалив себе бороду, и уткнулся носом в цилиндр.
Долго смотрел. Молчал. Потом провел внутри мизинцем.
— Зеркало… — пробормотал он. — Чертово зеркало. Ни единой риски.
Я подошел. Внутри грубой, ржавой снаружи трубы сияла идеальная, темная гладь. В ней отражалась лампа, мое лицо, всклокоченная борода Кулибина. Никаких «волн». Никакой «стиральной доски». Геометрия была выправлена самой природой процесса — притир сам себя центровал и выравнивал.
— Несите поршень, — скомандовал я, чувствуя, как отпускает напряжение.
Федор принес стальной шток с поршнем, на котором уже были надеты кожаные манжеты.
Я смазал их чистым маслом и подвел к краю цилиндра.
— Ну, с Богом.
Я мягко надавил. Поршень вошел туго, с приятным, упругим сопротивлением. Никакого заклинивания, никакого скрежета. Только мягкое, маслянистое скольжение.
Я протолкнул его до середины.
— А теперь — главное.
Я резко дернул шток назад.
Раздался сочный, громкий хлопок. ЧПОК!
Как пробка из бутылки шампанского.
Вакуум.
Герметичность была абсолютной. Воздух не успел просочиться. Если воздух не прошел, то вязкое масло не пройдет тем более.
— Держит, — констатировал Кулибин. Он смотрел на меня уже без тени насмешки. — Мертво держит. Значит, сургуч не понадобится.