Картина, открывшаяся мне, ударила по сердцу сильнее, чем отдача любого орудия.
Посреди комнаты, на пушистом ковре, сидела Маша. Она что-то шила, склонив голову, и свет лампы играл в её волосах золотыми искрами. А у дивана Сашка играл своим любимым штангенциркулем.
Его лицо было воплощением предельной, космической серьезности. Брови насуплены, губы сжаты в ниточку, глаза внимательно рассматривали детали.
Увидев меня, он замер на мгновение, а потом с криком «Папа пришел!» быстро побежал ко мне.
Мои руки, еще помнящие холодную дрожь станка, подхватили его на бегу. Я почувствовал тепло его маленького, сбитого тела.
— Оп-па! — выдохнул я, прижимая сына к груди. — Полет нормальный, штурман!
Сашка сначала прижался ко мне, а потом залился звонким, счастливым смехом, хватая меня за лацкан рубахи.
— Па-па! — твердил он, радостно обнимая меня.
— Егорушка! — Маша вскочила, роняя шитье. Она подбежала к нам, обнимая обоих сразу.
Я сел на ковер, не выпуская сына из рук. Он тут же принялся исследовать пуговицы на моей рубашке, пытаясь рассмотреть их внимательнее. Мои грубые, шершавые пальцы с въевшейся в поры чернотой осторожно гладили его по спине, по мягким волосикам на затылке.
Этот контраст разрывал меня изнутри.
Только что я держал в этих руках смерть. Я точил цилиндр, чтобы гасить энергию, способную разнести каменную стену. Я думал о том, как лучше убивать людей, которые придут на мою землю.
А сейчас я держу жизнь. Маленькую, хрупкую, абсолютно беззащитную жизнь, которая пахнет молоком, а не пироксилином.
Сашка ухватил меня за палец — тот самый, на котором была свежая царапина от заусенца на металле. Сжал крепко, по-мужски.
— Ты мой сынок, — прошептал я ему, глядя в чистые, ясные глаза, в которых не отражалось ни войны, ни боли, ни моих страшных знаний из будущего. — Ты будешь ходить по этой земле. Твердо будешь ходить.
Я посмотрел на Машу. В её глазах стояли слезы счастья, но за ними я видел и тревогу. Женщины чувствуют войну раньше, чем начинают грохотать пушки. Она видела мою усталость, мою черноту под ногтями, мою одержимость «грибами», «замками» и «откатниками».
— Тяжелый день? — тихо спросила она, касаясь моей щеки прохладной ладонью.
— Продуктивный, — улыбнулся я, перехватывая её руку и целуя ладонь. — Мы победили трубу, Маш. Она больше не течет.
— Это хорошо, — она не спрашивала деталей. Ей было важно другое. — Ты поужинаешь? Агафья пирог с капустой испекла.
— Позже, — я снова перевел взгляд на сына, который теперь пытался стянуть с меня часы. — Дайте мне пять минут. Просто посидеть вот так.