Спальня встретила нас солнечным светом. Шторы были отдернуты, окно открыто — я всегда проветриваю перед его приездом. Мартовский ветер колыхал тюль, и это было так обычно, так правильно, так невыносимо.
Даниил опустил меня на кровать, сел рядом, взял за руку.
— Рассказывай.
Я смотрела на наши пальцы. Его — широкие, с аккуратным маникюром. Мужчины тоже его делают и это — абсолютная норма.
Мои — тонкие, с красным лаком, который я выбрала «для сюрприза».
И тогда я заплакала.
Не потому, что планировала. Не потому, что это стало какой-то моей особенной потребностью. Просто слезы пришли сами — тяжелые, соленые, беззвучные. Они текли по щекам, капали на подушку, и я не могла их остановить.
— Катя! — Даня испугался.
По-настоящему испугался — я видела это по тому, как расширились его зрачки, как побелели губы.
— Катя, что сказал врач?
Я молчала и смотрела сквозь него.
— Плохие новости? — спросил он тихо. — Ты больна?
— Нет.
— Тогда что?
Он наклонился ближе, взял мое лицо в ладони. Заставил посмотреть на себя.
— Катя, скажи мне. Что бы там ни было, мы справимся! Только скажи.
Я глядела в его глаза. Серые, с крапинками. Самые любимые глаза на свете. Я целовала веки Дани по утрам, а он смеялся.
Я засыпала, уткнувшись в его плечо, и просыпалась, встречаясь с ними взглядом.
— Она сказала… — Голос сорвался. Пришлось сглотнуть. — Она сказала, что у меня все плохо.
Даниил замер. Его пальцы, сжимавшие мою ладонь, вдруг стали ледяными.
— В смысле — плохо?
Я смотрела в стену. Там висела наша фотография — прошлое лето, Адлер, мы оба смуглые и счастливые. Муж обнимает меня со спины, я смеюсь, ветер треплет мои волосы. Мы еще не знали, что через месяц снова не получится.
— Бесплодие, — сказала я.
Слово упало между нами, тяжелое, как камень. А ложь далась мне на удивление легко. Наверно, потому, что я уже все решила…
— А какой точный диагноз? Ну, должно же быть название?
— Господи, Даня! Ну какая разница, какой диагноз, если результат один? У меня не может быть детей!
Я врала. Каждое слово было ложью — кроме боли. Она как раз была настоящей. Я трансформировала ее в сплошное вранье, чтобы только Гринев поверил. Чтобы он не сомневался в моих словах…
И это случилось.
— Кать.
Гринев притянул меня к себе, обхватил затылок ладонью, прижал мое лицо к своей груди. Сердце его билось часто-часто, как у пойманной птицы. Он испытывал эмоции. Скорее всего — страх.
Мой муж, который не боялся ничего — ни конкурентов, ни налоговой, ни кризисов, — сейчас сидел на краю нашей кровати и боялся меня потерять.
— Глупая, — прошептал он мне в волосы. — Глупая моя. Ты думала, я уйду от тебя из-за этого?