Но мы есть. Живем в своем тихом мире. И я хочу, чтобы он таким и остался. Чтобы меня не терзали больше… С меня давно хватит.
Однако небо меня не слышит сегодня.
Мужчина, стоящий по центру комнаты, поворачивается. Сначала полубоком. Сердце, только что стучавшее так быстро, замирает у меня в груди. Дышать становится тяжело. И голова кружится.
Это точно он… Это Бахтияр…
А он… Он что-то кому-то говорил. Даже улыбался. Но замолк на полуслове. И сильно побледнел.
В нашу с Калугиным сторону разворачивается медленно. Но в этой медлительности есть что-то страшное. Как будто еще миг — и меня накроет стихией, с которой я уже не смогу справиться.
Наконец, Бахтияр разворачивается полностью. На нем белая рубашка с закатанными рукавами и идеально выглаженные брюки. Руки он держит в карманах.
Я не дышу… Не живу даже.
Лишь вглядываюсь во мрак его черных глаз. Узнаю его и не узнаю. Девять лет прошло. Девять долгих лет!
Молодой человек, которого я любила, стал мужчиной. Красивым мужчиной… Мне хочется подойти, протянуть руку, дотронуться до его щеки, провести по его коже кончиками пальцев.
Мы встретились… Мы в одном помещении. Это не сон.
Мы впиваемся друг в друга взглядами. Без сомнения — он тоже меня узнал. Да и как не узнать? После всего, что было между нами? После того, как я знала его тело лучше, чем своё собственное? Да и у него — у него было также. Эту тягу друг к другу невозможно было просто изображать.
Эту нужду друг в друге невозможно забыть. Хотя тут — я могу говорить только за себя. Я не забыла… Это осознаю сейчас особенно четко. И не разлюбила. Вот это плохо. Очень плохо.
Сначала нас держит только взгляд. Словно натянутый между нами канат. А потом — наверное, до Бахтияра доходит, что я — не мираж, не плод его воображения.
Что я тут. Что я стою на расстоянии в несколько шагов от него.
Да еще и Калугин просыпается некстати.
— Вот познакомьтесь, Бахтияр Вакифович, — мой самая лучшая сотрудница, которая и будет вести проект. Если мы с вами будем всё-таки сотрудничать. Ждана Егоровна Славина — прошу любить и жаловать, — при этом Сергей Николаевич делает такое лицо, что мне хочется влепить ему оплеуху — по толстой, красной морде.
Однако Миржоев не реагирует на его слова.
Он делает стремительное движение и оказывается рядом со мной. Настолько стремительное, что мне кажется, что он как колдун переместился в пространстве.
Его рука ложится на моё запястье. Обжигает… Клеймит.
Мы оба — уже не здесь. Нас обоих швырнуло в наше прошлое. Болючее и неправильное.
— Пошли! — цедит он, едва разжимая зубы, не замечая, что на нас смотрят. И как именно смотрят.