Я выключила экран. Марк высадил меня у подъезда, попрощавшись я быстро зашла внутрь.
Я заперла дверь и прижалась к ней спиной, пытаясь унять дрожь в коленях. В квартире стояла обычная удушливая тишина, которая бывает только в семьях, где люди давно стали друг другу чужими.
— Мам, я пришла, — крикнула я в пустоту коридора, просто чтобы разрушить этот вакуум.
Виктор.
Я помню тот день по секундам — не потому, что это была работа, а потому, что в ту минуту моя жизнь разделилась на «до» и «после». Обычное дежурство, серая пыль города, бесконечный поток лиц, которые для меня давно слились в безликую массу правонарушителей, свидетелей и терпил. И тут появилась она. Анна шла по улице словно разрезала это душное марево своим присутствием, заставляя пространство вокруг себя замереть.
Я называю её про себя Хостия (жертва). Моя священная, чистая жертва. В этом слове — хруст накрахмаленного алтарного белья и привкус крови. Оно идеально подходит к её фарфоровой белизне, к этой прозрачной коже, под которой, кажется, течет не обычная кровь, а расплавленное серебро. Когда она идет по улице, её рост кажется мне насмешкой над законами физики. Как в таком маленьком теле может умещаться столько света?
Её волосы — бесконечный светлый шелк, струящийся до самой поясницы. В моих снах я наматываю их на кулак пока трахаю её, чувствуя прохладу и тяжесть, вдыхая запах, в котором нет ничего от дешевой химии этого города — только аромат дождя и свежести. А глаза… эти огромные серые зеркала. В них застыл туман, который я мечтаю разогнать своим дыханием. Когда она смотрит прямо перед собой, её взгляд кажется отрешенным, ангельским, и это сводит меня с ума. Я хочу видеть в них не покой, а отражение себя. Только себя.
Обычное знакомство? Смешно. Предложить ей кофе, надеясь на ответную улыбку? Это для мальчишек. Я — полковник, привыкший владеть ситуацией и объектами до того, как они поймут, что попали в поле моего зрения. Познакомиться — значит дать ей право выбора. Но у Хостии не может быть выбора. Она рождена, чтобы быть изъятой из этого грязного, шумного мира, где её не ценят.
Первые недели я был её тенью. Моя машина замирала у подъезда за десять минут до того, как в её окне зажигался свет. Я смотрел на силуэт за шторами и чувствовал, как этот ангельский образ пленит меня крепче любых стальных цепей. Это было сладостное рабство. Вскоре я начал заходить в квартиру, когда никого не было дома. Я не грабитель, я — хранитель. Это не был обыск, это было причастие. Я часами сидел в её кресле в полной темноте, вдыхая запах её духов, оставшийся на подушке. Я изучал содержимое её сумочки, пересчитывал чеки из магазинов, читал черновики её сообщений. Я знал, какой сорт чая она заваривает, когда ей одиноко, и какую музыку слушает, когда плачет, уткнувшись в колени.