Голоса были глухими, незнакомыми, резкими. Один — женский, высокий, недовольный. Второй — мужской, грубый. Лошади ржали с таким отчаянием, что мурашки прошли по коже.
Карету качнуло.
Марта распахнула глаза.
Сначала она увидела потолок. Низкий, тёмный, с обитыми тканью перекладинами. Потом — свои руки. Узкие. Бледные. На запястьях — простые, не новые манжеты. На коленях — тяжёлая юбка серо-коричневого цвета, запылённая, измятая. Пальцы были не её. Длиннее. Тоньше. На безымянном — ничего. Ногти короткие, обломанные. На рукаве — пятно грязи.
— Господи… — выдохнула Марта, но голос прозвучал иначе. Моложе. Тише. Хрипло.
И в ту же секунду в голову будто плеснули ледяной водой.
Не мысли — обрывки. Чужие. Сбитые. Тёмные.
Страх перед братом. Запах ладана. Жгучий стыд. Шёпот сестры. Чужие пальцы, впивающиеся в подбородок. Слова: «Ты будешь благодарна, что тебя вообще берут». Тяжёлый молитвенник. Холод в часовне. Ощущение, что ты никому не нужна и тебя сбывают, как лишнюю скотину.
Марта зажмурилась.
— Нет… нет-нет-нет…
Карета подскочила так, что её швырнуло вбок. Снаружи раздался крик, потом дикий треск дерева. Что-то опрокинулось. Тяжёлый сундук ударил по стенке. Лошадь завизжала. Марта вцепилась в сиденье, но чужое тело оказалось слабым, непослушным. Её рвануло в сторону двери.
Мир перевернулся.
Буквально.
Она успела увидеть клочок серого неба в окне, каменную арку ворот, острые башни замка, чёрных людей на ступенях. Потом карета опрокинулась набок с таким грохотом, что у Марты выбило из лёгких весь воздух. Тяжёлый сундук сорвался и врезался ей в плечо. Где-то рядом посыпалась посуда. Ткань, дерево, железо, крик — всё смешалось.
На секунду стало тихо.
Потом снаружи раздался женский голос — сухой, ледяной, с явным раздражением:
— Дурной знак. Я же говорила, что не люблю спешки.
Ещё один голос, подобострастный, низкий, суетливый:
— Миледи, слава Богу, вы не в карете. Девчонка жива? Эй! Осторожнее там, сундуки не побейте!
Марта лежала боком, чувствуя, как в висках бьётся кровь. Во рту был вкус пыли. Плечо жгло. Колено саднило. Волосы — не её волосы, чужие, тяжёлые, длинные — упали на лицо липкими прядями. Она медленно подняла руку и коснулась щеки. Кожа была холодная. Щёки впалые. Сама рука — тонкая, почти подростковая.
Снаружи уже кто-то ломал дверь.
— Живая? — рявкнул мужской голос.
Марта не ответила.
Не потому, что не могла.