На холодильнике под магнитом висела выцветшая фотография: Марта лет двенадцати, в огромной куртке, с разбитой коленкой, стоит на фоне деревенского двора с ведром яблок, а рядом — дед в старой кепке и бабушка в тёплом платке. У бабушки в руках связка сушёных трав, у деда — рамка для улья. Все трое щурятся на солнце. Марта вспомнила тот август так отчётливо, словно стоило только протянуть руку.
Деревня у бабушки с дедом была не из открытки, а настоящая — с кривыми заборами, с запахом навоза, с холодной водой из колодца, с гусиным криком на рассвете и с сотней дел, которые никто не называл романтикой. Но именно там Марта впервые поняла, что труд может не унижать, а собирать человека в одно целое. Бабушка не любила пустых слов. Зато умела всё: лечить простуду липовым цветом и малиновым листом, ставить банку капусты так, что она стояла до весны, сушить на решётке яблоки, вишню и травы, делать творог, сбивать масло в старом деревянном маслобойнике, перевязывать так, что даже упрямый дед не морщился.
— Умная баба должна уметь жить везде, — говорила она, ловко свивая нитки в клубок. — И в городе, и в деревне, и в богатом доме, и в бедном. Потому что жизнь, Марточка, любит внезапно сделать из тебя не гостью, а хозяйку положения.
Тогда Марта смеялась. В двенадцать лет всё это звучало как фольклор. А потом оказалось — как инструкция по выживанию.
Отец у неё был не многословный, широкоплечий, добрый в самом опасном смысле этого слова — надёжный. Из тех мужчин, рядом с которыми спокойно засыпают дети и собаки. Он учил её точить нож, распознавать сухую древесину по звуку, когда по ней стучишь костяшкой, выбирать мёд по запаху, ставить заплатку на прохудившееся ведро и не бояться работы руками.
— Голова головой, — говорил он, вешая связку сушёной рыбы под навесом, — а руки у человека для того, чтобы голова не зазнавалась.
Дед был пчеловодом. Не промышленным, не модным блогером с пасекой, а деревенским, старым, упрямым и до смешного нежным к своим пчёлам. У него были узловатые пальцы, пахнущие дымом и воском, и привычка разговаривать с ульями полушёпотом, как с маленькими сердитыми соседями.
— Сначала дымом их успокой, а потом уже лезь, — говорил он. — И не суетись. Пчела суету чует.
Марта до сих пор помнила, как стояла в маске, жарко дыша под тканью, и смотрела, как золотистые насекомые текут по сотам живой переливчатой рекой. Помнила тёплый мёд, липкий на пальцах. Запах воска. Тягучий вечерний свет над садом. И то чувство — странное, взрослое, редкое, — что мир сложен, труден, но устроен разумно, если знаешь, как к нему подойти.
Соседка бабушки, Павлина, держала овец и коз. Она-то и научила Марту, как промывать шерсть, как не испортить её горячей водой, как чесать, как красить луковой шелухой, зверобоем, корой, ореховой скорлупой. Научила простым узорам — не тем, что выставляют на ярмарках под стеклом, а тем, которыми живут: английская резинка, лицевая гладь, плотная безрукавка, тёплые носки, длинный шарф, неубиваемый свитер.