— Его ещё нет, — нагло врёт она.
— А если найду? — подмигиваю я и улыбаюсь не менее нагло.
Она обводит нас взглядом, цепляясь за наградные ленточки на груди.
— Такой милой даме не стоит лгать, — не останавливаюсь я. — Идите-идите и приведите его сюда. Смелее, моя красавица!
И вновь продолжается бой
И сердцу тревожно в груди…
Поколебавшись немного, она всё-таки отправляется в недра своего хозяйства, а уже через минуту появляется снова. Торопится, цокая каблуками, наращивает скорость.
— Пойдёмте, — одновременно покорно и недовольно цедит она.
Сквозь зубы.
— Но только один.
— Нет, милая, мы неразлучны с рождения, — продолжаю я оставаться любезным. — Как волнистые попугайчики. Ведите, моя дорогая.
Она дёргается, поджимает губы, но не противится и ведёт. То есть поворачивается и снова, грациозно покачивая кормой, направляется туда, откуда пришла. Цок-цок, цок-цок.
Веди, Будёный, нас смелее в бой…
Как-то меня сегодня на революционную лирику пробило. Вот что значит колыбель революции. Хочешь, не хочешь, поверишь в магию переворота. А может, мне монархию восстановить? Вот дело будет. Надо только Рюриковичей найти, а не Гольштейн-Готторпских.
Мы заходим в коридор, со стенами, выкрашенными зелёной масляной краской. Классика. Нина проводит нас мимо нескольких дверей и останавливается у входа в начальственный чертог. Стучит.
У двери с независимым видом мнутся три детины. Это спортсмены.
— О, Бро! — удивлённо говорит один из них. — Здорово!
— Денис! — восклицаю я. — Смотри, как часто видеться стали.
Это тот рыжий боксёр из Риги.
— А я слышал, ты в Москву улетел, — улыбается он.
— Ну, видишь же, вот он я. Во плоти и прямо перед тобой. Как там Саня?
— Да, чего ему сделается? — фыркает он. — Ты ему затрещин надавал, так он теперь тренируется усиленно. К реваншу готовится.
— Какой ещё реванш? — удивляюсь я. — У нас же ничья была.
— Ну, он, кажется, так не считает.
— Раздавить меня хочет?
— Не знаю, — пожимает он плечами. — Похоже на то. Так что смотри, один по городу не ходи.
Я изображаю, как достаю воображаемый пистолет и, сложив пальцы соответствующим образом произвожу, опять же, воображаемый выстрел. Сдуваю дымок и возвращаю пушку в кобуру. Подмигиваю Денису:
— Против лома нет приёма.
Нина снова стучит в дверь. Несмело и робко.
— Да! — раздаётся резкий не то сопрано, не то тенор.
— Пожалуйста, — раскрывает она передо мной дверь.
Я захожу в кабинет. Он небольшой. Шкаф, стол у стены, сейф, засиженный мухами Брежнев. Стол завален бумагами. Бекштейн сидит, склонившись над калькулятором, не обращая на меня внимания.