Игнатов просто… истлел смятым окурком на его фоне, стал блёклой фотографией из прошлого.
Хотя, конечно, так просто не сдался. Звонил, писал, встречал после работы, сидел у двери коммуналки, где у меня была комната и куда я вернулась. То грозился выкинуть мои вещи, то, наоборот, приглашал их забрать. В общем, был в своём духе — демоном противоречий, что когда-то меня в нём привлекло, но потом и оттолкнуло. Увы, он не имел ни одного шанса не то что меня вернуть, даже задеть. А потом я и вовсе переехала к Павлу и ритуально заблокировала Игнатова везде, где только могла.
Мои отношения до него были похожи на езду на детской деревянной лошадке, с Павлом — на американские горки. Страстные ночи и бурные, наполненные неожиданными открытиями дни, спонтанные поездки за границу на выходные, ужины на крыше с видом на огни города.
Он читал мне Бродского:
« Шум ливня воскрешает по углам
салют мимозы, гаснущей в пыли.
И вечер делит сутки пополам,
как ножницы восьмёрку на нули…»
Целовал мои пальцы. Говорил, что в моих глазах — все оттенки весеннего неба.
И я верила каждому слову.
Поздравляю, Лера! В свои недетские уже двадцать семь ты влюбилась как девчонка.
Влюбилась отчаянно, безрассудно, до дрожи в коленях и замирания сердца.
И думала, вот оно — то самое, настоящее, о чём говорят с дрожью в голосе и придыханьем, о чём пишут в книгах, снимают кино и поют в песнях во все времена.
Это она — любовь. Нет, Любовь. Только так, с большой буквы, как Вселенная.
И конца-краю ей не будет.
Да, собственно, ничего и не предвещало беды.
У нас всё было хорошо.
Не настолько хорошо, чтобы это могло показаться подозрительным: порой мы категорически не сходились во мнениях, ругались из-за мелочей, обижались, злились, бесили друг друга.
Я ненавидела его привычку с утра включать телевизор, обожая утреннюю тишину, покой и молчаливое умиротворение. Он терпеть не мог, когда за обедом я утыкалась в телефон, словно крала это время у нас для своей работы.
Были темы, на которые мы не говорили. Его жена и его детство. Однажды Каховский обронил, что его вырастила бабка, мать он не помнил, а отца и вовсе не было, — и на этом всё. Я, в свою очередь, наотрез отказывалась обсуждать бывших и считать, сколько мужчин у меня было.
— Два: ты да Игнатов, — отшучивалась я. — Я же не спрашиваю, сколько женщин было у тебя.
— Зачем тебе это знать? — усмехался он.
— А тебе? — сверлила я его глазами. И он предпочитал не отвечать.