— Потому что любит тебя, дурак. Ты разбила ему сердце. Вот и пьёт.
— Но я же… Чёрт!
— Мне жаль, — виновато вздохнул Бесфамильный. — Жаль, что я поверил Аньке. Жаль, что готов был на что угодно ради неё.
— И мне, Феликс, жаль, что я её слушала. Она обоих нас использовала.
— И мы оба, как два идиота, повелись, — покачал он головой.
И не знаю, должно ли это было меня успокоить, что не одна я здесь такая дура.
Но Каховскому от этого точно было не легче.
Лёд, сковавший моё сердце, треснул и рассыпался.
— Тебе пора, — схватила я сумку и сунула ноги в кроссовки.
— А ты куда? — удивился Феликс.
— Исправлять то, что она наворотила. Ты знаешь, где он?
— Дома. Я же только что от него.
Каховский сидел на полу перед картиной среди пустых бутылок.
Небритый, в той же рубашке, что три дня назад надел на праздник, с красными глазами и бутылкой какого-то дорогого алкоголя в руке.
Он поднял на меня тяжёлый взгляд, и в его глазах не было ничего, кроме пустоты.
— Пришла добить? — его голос был хриплым и глухим. — Сказать, что теперь с Феликсом? Что ж, поздравляю, Феликс — хороший парень. Не то что я.
Я медленно подошла и села на пол рядом с ним.
— Феликс был бы последним, кого я выбрала. Скорее, я вернулась бы к бывшему.
— Тому недоумку, которому и пылесос нельзя доверить, не то что машину, и выпускать на дорогу?
— Да, к тому самому. Так что Феликс мимо.
— Он мне всё рассказал, — сказал Каховский.
— Мне тоже. Без него я бы так и думала, что стала ещё одной в череде твоих неверных баб.
Его плечи дрогнули. Он не поднял головы, лишь сильнее сжал в руке горлышко бутылки.
— Зачем тогда пришла?
— Поговорить.
— Не поздновато? Ты ведь просто могла спросить. Задать мне один-единственный грёбаный вопрос: «Кто такая Аня?» И всё, — поднял он на меня глаза.
— Зачем? Чтобы услышать ложь?
— А я когда-нибудь тебе врал?
— Нет. Наверное, нет.
— Так почему какая-то девка накормила тебя дерьмом по самое не хочу, и ей ты поверила, а мне… не дала даже рта раскрыть, сразу вынеся приговор? Но знаешь, что хуже всего? Именно так я себя и почувствовал: что меня бросили, предали в очередной раз. Не в тот момент, когда больная на всю голову баба рассмеялась мне в лицо и сказала: «Я же говорила тебе, Каховский, все бабы — твари. И твоя тоже. Нашла кого получше и выбрала его. Се ля ви», — а в тот грёбаный момент, когда увидел этого дурака с прокушенной губой рядом с тобой. Свою жену я застал со своим другом и когда-то партнёром именно на балконе. И это было словно чёртово дежавю.
Он наконец на меня посмотрел. И я увидела в его глазах не брутального мужика, которому сам чёрт не брат, а семилетнего мальчика, от которого ушла мама. Мальчика, которого предал самый близкий человек. В его глазах была вселенская, невыносимая боль.