Не повезло.
Постарался от них убежать — не получилось. Они издали меня заметили и устроили засаду.
Обычно путь в город довольно безопасен, если идти налегке и быстро, проторенным маршрутом через лесок. Но не сегодня — бандиты оказались не в том месте и не в то время.
И теперь, пока я стою на колодке с петлёй на шее, эти сукины дети ковыряются в мешке, который был у меня с собой. Лазят в нём, как будто он их собственный. Но самое паскудное, что я нёс в город целую кучу денег. И теперь всё достанется им.
— А это чё? — спрашивает Свистун, доставая кошель.
— Хуй через плечо! — отвечает Федька Лапоть. — Серебро! Слышишь, как гремит?
— Да слышу я. Откуда они у оборванца деревенского — понять не могу. Штук двадцать кунов, если не больше. И гривны тут рублёные, и шкуры…
— Слыш, — обращается ко мне Митька Седой. — Откуда у тебя столько денег?
— Накопил, — говорю. — Копил, копил, и накопил.
— Что ж, спасибо. Заберём их себе, если не против.
— Против, ясный хер. Положите всё обратно в мешок, мне ещё в городе ими расплачиваться.
Папаня послал меня в город с мешочком серебра и шкур куниц, чтобы я раздобыл новый серп для нашего хозяйства. Старый совсем истончился и сломался прямо в начале жатвы. А без него сбор урожая превращается в настоящее мучение.
Пришлось топать в город за новым.
Ну а куски старого серпа я прихватил с собой, чтобы продать городскому кузнецу. Даже ржавые куски железа можно сбыть по неплохой цене — он их перекуёт для другого инструмента. И сейчас одним таким куском я перепиливаю верёвку за спиной. Нужно успеть, пока они не вытолкнули колодку из-под ног.
— Посмотрите на него, — кивает Митька. — В шаге от загробного мира, а всё шутки шутит. Смелый чёрт, уважаю. Ты мне вот, что скажи, поганец, каким раком смог троих моих людей укокошить?
— Палицей по роже заехал, они и легли, — говорю. — От этого любой сляжет.
— Да, но троих! В тебе даже силы нет! Пусто внутри, как у бабы между ног. А троих умертвить смог.
— А мне сила и не нужна, сам видишь.
— Неужто лес обделил?
Когда я был совсем мальцом что-то произошло в глуби сибирских чащ. Грохнулось так, что земля затряслась. Тогда-то и началась эпоха безумия. Люди стали немыслимые вещи творить, обыкновенные крестьяне силу получили.
Что именно грохнулось — никто не знает. Не возвращались оттуда. Только чувствуется, дует нечеловеческим.
Митька, вот, чёрным умеет становиться, как тень. И ни копьё, ни молот его задеть не могут. Остальные разбойники тоже кто чем владеют: и чешуёй покрываются, и слизью поганой плюются, и глазеть могут так, что взгляд не отвести. Один только я оказался не у дел — получил силу, да не знаю какую. Чувствую внутри что-то, а наружу не выходит.