Без ножа, оставленного у преддверья скверны, можно лишь вырвать язык у твари. Все пятьдесят метров розоватого языка надо наматывать на посох как на бобину, резко вырвать с чпокающим звуком. И сразу же бежать за ножом к чёрной тряпке.
Скверна поглощает не только предметы, но трупы собственных порождений. Это только за древнями приходят крабы, а вот все остальные трупы поглощаются с разной скоростью: труп скверного кабана исчезает где-то через три дня, а выпотрошенный кошак будет валяться неделю. Но с разделкой стоило торопиться по другой причине. Те преграды, в которые упиралось шило — самое ценное в кошаке.
Сняв шкуру со спины и боков — я сделал длинный разрез рядом с шишкой и воткнутым в неё шилом, и отплевался от мерзотного запах. Расширил разрез, ещё раз отплевался и залез в рану ладонью. Первая шишка — уплотнение размером с мячик для пинг-понга. Следующая уже как мячик для гольфа, а третья размером с мячик для тенниса. Нащупав последнюю, я прошёлся по ней пальцами, обрывая склизкие связки, потом оборвал связки на второй шишке, на первой. И аккуратно вытащил шило вместе с плотными сгустками. Их красная оболочка с золотыми полосками радовала взгляд, но нос окончательно заложило от аромата помойки. Я как можно скорее пошёл к преддверью скверны, где аккуратно положил это скверный шампур на снег — наконец-то смог отдышаться и вытереть руку, перемазанную ихором золотого цвета.
Обратно в пещеру я начал собираться уже вечером, клонившееся к горизонту солнце примешивало к белому снегу желтоватый оттенок. Вторая половина пути до пещеры уж точно пройдёт во тьме и по вечернему холоду, и я всяко буду мёрзнуть, несмотря на три слоя одежды. А я не люблю мёрзнуть.
Около воткнутой в снег палки с чёрной тряпкой лежало два мицелиевых рулета и один корень, оставшиеся из последней партии. От гусеницы осталась одна жемчужина, два сегмента и десяток лапок. Испарение языка ещё не началось, но я всё равно стал собираться в дорогу. Обычно рулеты от коконов я очищал сразу, чтобы лишний груз не тащить, но сейчас хотелось как можно быстрее оказаться в пещере.
Идя по протоптанной утром тропинке, я едва передвигал ногами. Практически пятнадцать кило давили на спину в носильной рамке, шило с шариками в левой руке, а на правом плече весела бабина намотанного языка на все восемь килограмм. Вскоре стало чуть полегче, и радостней. Язык не испарился, но иссох с пятидесяти метров до двадцати, а толщина его уменьшилась с двух фаланг пальца до одной.
Через два часа я едва не бежал к пещере, а подъём по горной тропе и вовсе не заметил. Я забежал во внутреннюю тёплую пещеру и растерялся, не понимая, за что браться первым: шило, рамка, язык? Чего-то одного уже достаточно, чтобы я сиял от счастья — но не столько же!