Юсупов вдруг расстегнул ворот своей рубашки, доставая из-за пазухи спрятанный артефакт, что скрывал его от воздействия менталиста.
— Вот, — положив его на стол, произнес Пётр, — родовой артефакт. Подарок моей матери. Таких больше ни у кого нет.
Краем глаза заметил, как поморщился Саша. Поток чужих воспоминаний тут же отразился на его лице.
— Теперь вы сами можете увидеть всё. Я не стану сопротивляться, — спокойно произнёс Юсупов, но интерфейс тут же выдал, что его уровень адреналина в крови повысился до предельной точки.
Пётр боялся того, что сам предложил сделать.
— Нет… нет… нет, — возразил ему Саша, — ты не представляешь, какому риску себя подвергаешь.
Виконт отчаянно посмотрел на меня, надеясь, что я сам отговорю Петра от этой затеи.
Я молчал. Доверия к Юсупову больше не было. Если он сам того хочет, препятствовать не стану, но и отговаривать не собираюсь. Видимо, Александр понял мою позицию и отступил на шаг. Однако Пётр остановил виконта.
— Аверин Александр, твоего дара боятся даже в имперских кругах. Неужели ты думаешь, что я позволю какому-то слабенькому менталисту коснуться своего сознания? Нет. Ты даже сам не понимаешь, насколько силён, и сейчас можешь помочь нам всем разобраться в сложившейся ситуации. В конце концов, это и в твоих интересах, — голос Юсупова звучал твёрдо, но я чувствовал, что он до конца не верит в то, что говорит.
Зелье Степана «Туман в сознании» закончилось. Страховки больше не было. Оставалось только слепое доверие к Александру.
— Прошу! — взмолился Пётр, схватив виконта за руку. — Помоги!
Ещё минуту оба молчали, глядя друг на друга, а потом Александр кивнул, жестом указывая нам сеть рядом. Подчинившись, я присел на краешек скамейки напротив Юсупова. Александр остался стоять между нами, как беспристрастный, но необходимый инструмент. В позе друга читалось напряжение. Он ненавидел то, что ему предстояло сделать, но решение было принято.
— Я не буду искать воспоминания, — тихо сказал Александр, но так, чтобы слышали все. — Я дам тебе возможность показать то, что ты хочешь. Ты сам веди меня. Но помни: если попытаешься скрыть что-то важное или направить по ложному пути, я это почувствую. И тогда… тогда я уже не буду сдерживаться.
Это был невероятный риск для обоих. Пётр добровольно открывал сознание, но Александр добровольно отказывался от контроля, становясь ведомым. Это был акт предельного, хрупкого доверия в ситуации, где доверия не было вовсе.
Пётр кивнул. Он сделал глубокий вдох и закрыл глаза.
‘— Я больше не могу, — говорю я, падая на влажную траву, больно разодрав колено.