— Возьми. Поезжай на машине. Я сам доберусь.
Мила нахмурилась и сделала ещё один крошечный шаг ближе, боясь спугнуть его спокойствие.
— Илья…
Он поднял ладонь, мягко, без резкости, прося лишь оставить ему это право на дистанцию.
— Мне правда нужно немного времени. Хотя бы чтобы успокоиться. Понимаешь?
Он говорил без злости. Наоборот, слишком мягко для того, кому было больно. Это и ранило сильнее всего. Он не делал резких движений, не пытался уйти с обидой. Он просто не мог продолжать вечер так, будто ничего не произошло.
Он накинул пальто на плечи. Взялся за дверную ручку, задержался буквально на секунду, будто взвешивал, стоит ли ему что-то добавить. Легкая дрожь прошла по пальцам, но он так ничего и не сказал. Дверь закрылась очень тихо.
Мила осталась одна.
Комната стала другой. Панорамные окна, свечи, красиво накрытый стол — всё это вдруг выглядело слишком большим и слишком пустым. Огни Москвы под её спиной отражались в стекле ровными линиями света, но казались холоднее, чем минуту назад.
Она подошла к коробочке. Она лежала там, где он оставил её, маленькая, аккуратная, темная. Мила взяла её двумя пальцами и открыла крышку.
Кольцо лежало на бархатной подушечке. Камень был крупным, прозрачным, с голубоватым оттенком. Грани ловили свет города так чисто, что в глубине камня появлялись тонкие блики, похожие на отблески воды в морозный день. Боковые вставки вытягивали блеск в аккуратные линии. Металл был тёплым, золотистым, но камень оставался почти ледяным, голубоватым, резким.
Красивый. Честный. Сильный.
Очень похожий на того, кто его выбрал.
Она провела пальцем по металлу. Тепло не успело согреть его, и холод от кольца отдался в коже особенно резко, будто подчёркивая то, что она старалась не чувствовать весь вечер.
Если бы она сказала «да», этот голубоватый блеск лежал бы сейчас на её пальце.
Мысль пришла неожиданно, словно ее кто-то шепнул вслух.
Мила стояла у окна, сжимая коробочку, чувствуя под пальцами бархат и твердость углов. Город за стеклом мерцал ровными линиями света, а внутри всё становилось тише и тяжелее. Она позволила себе наконец увидеть правду: она не хотела говорить «нет». Это ранило сильнее всего.
Но она знала, что по-другому не могла. Другого выбора у неё сейчас не было. И понимание этого лишь делало боль глубже. Хотелось вернуть хотя бы одну секунду назад, вдохнуть иначе, сказать иначе, и одновременно спрятаться от себя и от того, как сильно всё это ударило.
Знание не облегчало. Оно только подчеркивало пустоту, которая разрасталась между её ребрами, и ту тишину, в которой она осталась одна, держа в руке то, что могло стать будущим, но пока оставалось невозможным.