Олив была в манеже, когда я начала уборку. Я оставалась с ней в гостиной, пока пылесос не убаюкал её.
– Милли, – говорит Эмбер тем самым тоном.
Я вздыхаю и откладываю губку – она уже кажется продолжением моей руки. Я мою руки в раковине, вытираю их о джинсы и кричу:
– Иду, Олив!
Когда я возвращаюсь в гостиную, Олив висит на краю манежа и плачет так отчаянно, что её кругленькое личико покраснело. Олив – тот тип младенцев, что красуется на обложках журналов. Она просто ангельски хорошенькая – вплоть до мягких светлых кудряшек, которые теперь прилипли к левой стороне головы после сна. Сейчас она не совсем ангел, но, увидев меня, тут же поднимает руки, и её рыдания стихают.
Я наклоняюсь и беру её на руки. Она утыкается своим мокрым личиком мне в плечо, и мне становится немного легче на душе. Если уж и пропускать занятие – то ради этого. Не знаю, что изменилось, но с тех пор, как мне стукнуло тридцать, что–то во мне щёлкнуло. И теперь дети кажутся мне самыми очаровательными существами на свете. Мне действительно нравится проводить время с Олив, даже несмотря на то, что она не мой ребёнок.
– Я ценю это, Милли, – говорит Эмбер, уже натягивая пальто и доставая с вешалки сумочку Gucci . – И, поверь, мои пальцы ног тебе очень благодарны.
Ага, ага.
– Когда ты вернёшься?
– Я ненадолго, – уверяет она. Мы обе знаем, что это наглая ложь. – В конце концов, я же знаю, что моя маленькая принцесса будет скучать по мне!
– Конечно, – бормочу я.
Пока Эмбер роется в сумочке в поисках ключей, телефона или пудреницы, Олив прижимается ко мне крепче. Она поднимает своё круглое личико и одаривает меня улыбкой на все четыре крошечных белых зуба.
– Ма–ма, – заявляет она.
Рука Эмбер замирает в сумочке. Кажется, даже воздух вокруг застыл.
– Что она сказала?
О, нет.
– Она сказала… Милли?
Олив, не подозревая, какой урон только что нанесла, снова расплывается в улыбке и лепечет громче:
– Мама!
Лицо Эмбер розовеет сквозь тональный крем.
– Она только что назвала тебя мамой?
– Нет…
– Мама! – с восторгом кричит Оливия. Боже мой, малышка, ну прекрати же.
Эмбер швыряет сумочку на журнальный столик. Её лицо искажается гневом – тем самым, что точно вызывает морщины.
– Ты что, говоришь ей, что ты её мать?
– Нет! – вскрикиваю я. – Я всё время говорю ей, что я Милли. Милли. Она просто путается. Маленькая ещё, тем более я та, кто…
Глаза Эмбер расширяются.
– Потому что ты проводишь с ней больше времени, чем я? Это ты хотела сказать?
– Нет! Конечно, нет!
– Ты хочешь сказать, что я плохая мать?
Она делает шаг в мою сторону. Олив настораживается.