Свежий воздух без паров лизола и хлорки, а также нормальная кровать сделали почти чудо. Утром я чувствовал себя вполне сносно. По крайней мере, пока не встал. Да и отдыхать, не подсчитывая для удобства засыпания, сколько человек перед тобой на этой койке умерло, намного приятнее.
— Дробязгин! — крикнул я, и мой ординарец появился, будто из воздуха.
— Снедать, тащ полковник?
— Мыться, бриться, завтракать. Тебе задача. Первое, собрать паек посолиднее. Как для себя, Иван.
— Сей час организуем!
— Брось кривляться, дело серьезное. Машину мне разъездную потом вызови. Час за два, думаю, управимся, здесь недалеко.
— Я мигом, тащ полковник! — крикнул Дробязгин уже на бегу.
Даже странно, как он обрадовался, что я нашелся, живой, и почти здоровый. И даже сам предложил жене телеграмму отправить. К чему бы это? Натворил чего, и надеется на заступничество? Что думать, потом узнаю и так.
Разъездную «эмку» Иван нашел еще до того, как я закончил завтрак. Думаю, штаб фронта снабжают получше простых ленинградцев. У меня даже кусочек масла был. Или мне усиленное питание выписали?
Мундир я надел тот, в котором вчера приехал, с наградами, новый, наглаженный. Сапоги, конечно, поменять бы, но где же сейчас те, разношенные по ноге? Небось, какой-нибудь боец радуется приобретению.
Адрес я запомнил. Лиговка, сто сорок один, у Обводного канала. Туда и поехали. И только когда мы уже были почти на месте, я сообразил, что номер квартиры не спросил. Ничего, это просто решается. Вон, милиционер на перекрестке стоит. Он и расскажет что к чему.
Тощий, с прозрачной кожей, постовой Рыбаков показал нам, где находится жилконтора. А дальше всё просто. Полковнику, у которого вся грудь в орденах, трудно отказать в такой пустяковой просьбе. Добрая женщина даже вызвалась проводить нас до места. Постоянно забегая вперед, она торопливо докладывала, как они тут всю блокаду работали — проверяли жильцов, выдавали карточки, опечатывали квартиры, и чем-то еще занимались. Наверное, подумала, что я представляю какую-то комиссию.
Вокруг разруха, конечно. Окна выбиты, стены в следах от осколков, из каких-то квартир вверх тянутся следы копоти от пожаров. И ни одного деревца нигде. Я даже попытался вспомнить. Нет, не видел. Наверное, на дрова порубили всё.
Я задумался, и даже не заметил, как мы вошли в подъезд.
— Вот она, двадцать седьмая квартира, Ефремова Софья Николаевна с дочерью, Ниной Викторовной, значит, — сказала представительница жилконторы, стараясь не очень коситься на Дробязгина, державшего вещмешок, довольно сильно пахнущий колбасой.