Это было нелегко. У каждого переход проходил по-своему. Дударь в какой-то момент начал покрываться язвами, его лицо обсыпало волдырями размером с голубиное яйцо, и я решил, что он превращается в тварь, даже взял топор в руки, но выжидал, пока Бьярне нападет первым. Когда он вовсе утратил человеческий облик, лишь его голубые глаза удержали меня от удара. А потом волдыри разом лопнули, источая вонь и гной, а из-под них показалась чистая гладкая кожа. Дударь враз помолодел, словно змея, скинувшая старую кожу.
Вепрь не бесновался. Он ел твариное сердце так, будто грыз яблоко, не морщась и не кривя лицо. Я ждал чего-то такого… ну, снова язвы, или там зубы, или хотя бы бешенство и попытку меня убить. Но вот сердце закончилось, Вепрь глянул на меня, протянул руку:
— Еще!
Ульверам я решил отдать самые лучшие сердца — от огненного червя, и у меня был запас, но что-то всё же показалось странным, потому я не спешил вытаскивать второе.
— Ещё! — взревел всегда спокойный Вепрь. — Ещё!
Вскочил, начал срывать кору со стен, ломать и пихать себе в рот. Судя по всему, его терзал мучительный голод. Десятирунные, конечно, могут пережить многое, в том числе и грубую кору в своем животе, но я всё же схватил Вепря и держал, пока он не уснул. Отделался всего лишь синяками да отгрызенным куском кожи на плече.
Эгиль ни с того ни с сего вообразил себя белкой или каким-нито другим зверем, всё порывался вскарабкаться на стену. Это было скорее смешно, чем опасно.
Простодушный с самого начала и до конца не замолкал ни на мгновение. Просто после очередного проглоченного куска его речь смешалась и стала походить на слова умалишенного. Потом там начали мелькать фагрские, сарапские, живичские слова, а смысл исчез вовсе. Херлиф всё хотел донести до меня какую-то мысль, он ходил туда-сюда, потрясал руками, порой подскакивал ко мне, хватал за грудки и говорил, говорил, брызгая слюной, что-то спрашивал, но я давно потерялся в этом месиве, потому мог лишь качать головой. Простодушный ярился от моей бестолковости, отпускал мою рубаху и снова начинал бегать по домику. От него я устал больше всего. Жаль, что после пробуждения он не помнил, что хотел мне поведать.
Дагейд толком не знал меня, второй его боец не знал нордский, а я лучше понимал фагрскую речь, чем говорил на ней, потому мне сложно было успокоить их. К тому же они пока не привыкли к ульверам. Наверное, из-за этого они оба напали на меня. Напали яростно, жестко, помня всё, чему обучила их Арена. Лишь за счет больших рун я сумел подавить их и сдерживать до тех пор, пока они не уснули.