Я знал одно: в честном бою он убил бы меня. Не саблей — камнем, грязью, голыми руками. Он был сильнее, опытнее, хладнокровнее. Он был рождён для боя, жил им, дышал им. А я был правителем, строителем, человеком, который взял на себя ответственность за тысячи жизней. Я не имел права умирать здесь, в этой лесной глуши, от руки человека, который пришёл уничтожить всё, что я создал.
Я подхватил тело генерала под мышки, взвалил на круп своей лошади. Оно было тяжёлым, мёртвым, безвольным — и в этой тяжести было что-то унизительное, почти кощунственное. Но я не мог оставить его здесь. Мне нужно было доказательство. Знак для тех, кто ещё сомневался, для тех, кто ждал, для тех, кто боялся, что война может вернуться.
Лошадь фыркнула, когда я взвалил на неё мёртвый груз, но успокоилась, когда я погладил её по морде и сказал несколько слов по-русски — тихо, ласково.
— Домой, — сказал я, вскакивая в седло. — Теперь домой.
Обратная дорога заняла больше времени. Лошадь устала, тело генерала болталось на крупе, и каждые полверсты приходилось останавливаться, чтобы поправить верёвки, которыми я примотал его к седлу. Осенний туман, густой, как молоко, опустился на лес, и я ехал почти наощупь, доверяясь только чутью коня.
Город встретил меня тем же туманом. Костёр перед воротами догорел, и только редкие угли тлели в пепле, отбрасывая багровые блики на мокрые стены. Луков, опираясь на костыль, стоял у ворот, а рядом — Финн и Токеах. Их лица были бледными, напряжёнными, и я видел, как они вглядываются в темноту, вслушиваются в звуки ночи.
Я выехал из тумана, и лошадь моя, усталая, с раздувающимися боками, ступала тяжело. Тело генерала, притороченное к седлу, качалось из стороны в сторону, и в свете углей его лицо казалось восковым, неживым.
Финн сделал шаг вперёд, и я увидел, как он побледнел ещё больше.
— Ты… ты один? — спросил он, и голос его дрогнул.
— Один, — ответил я, спрыгивая с коня. — И он со мной.
Я отвязал верёвки, и тело генерала рухнуло на землю, подняв облачко пепла. Финн подошёл, наклонился, перевернул его на спину. Пулевое отверстие во лбу было чёрным, аккуратным, почти незаметным в полумраке. Разбитая губа, ссадины на лице, грязь под ногтями — следы той грязной схватки, о которой никто никогда не узнает.
— В голову, — сказал он тихо. — Ты убил его в честном бою?
Я посмотрел на него. В глазах ирландца я видел вопрос, но в нём не было осуждения — только любопытство и, может быть, понимание.
— Он дрался как дьявол, — ответил я. — Мы рубились на саблях, потом он выбил моё оружие. Мы катались по земле, как звери. Он чуть не размозжил мне голову камнем. Тогда я выхватил пистолет.