Весна стала для Калифорнии спасением: постоянные дожди, мучившие город всю зиму, наконец прекратились, и земля, пропитанная влагой, выбрасывала из себя зелень с такой жадностью, будто хотела наверстать упущенное. Сады за домами покрылись белым и розовым цветом, в долинах зацвёл дикий мак, окрашивая склоны в огненные тона, и даже старые дубы у восточных ворот оделись свежей листвой.
Я сидел на веранде своего дома, наблюдая, как Александр делает первые шаги по дощатому настилу. Елена, стоя наготове, ловила его каждый раз, когда он, потеряв равновесие, начинал заваливаться набок, даже учитывая поддержку от супруги. Сын упрямо выпрямлялся, делал новый шаг, потом ещё, и в его сосредоточенном лице, в этой детской, почти взрослой серьёзности, я видел то, что считал своей неотделимой частью характера: упёртость.
В городе всё шло своим чередом. Железная дорога работала без сбоев, «Прогресс» совершал два рейса в день, доставляя руду и золото с приисков. Второй пароход, названный «Еленой» в честь жены, был спущен на воду в феврале и теперь курсировал вдоль побережья, связывая Русскую Гавань с Новороссийском и Крепостью Росс. Верфь, восстановленная после пожара, работала в три смены, и Обручев уже заложил киль третьего парохода, более мощного, чем предыдущие.
Казалось, можно было выдохнуть. Английские корабли, тревожившие нас всю осень, ушли на юг, к берегам Мексики, где у них, видимо, нашлись другие заботы. Снабжение из Китая, налаженное Ван Линем, шло бесперебойно, и цены на рис, шёлк и чай упали настолько, что позволить их мог даже последний грузчик в порту. Город рос, обрастал новыми кварталами, и я поймал себя на мысли, что впервые за много лет могу позволить себе просто жить. Не воевать, не строить в лихорадочном темпе, не ждать удара из темноты, а просто наслаждаться тем, что создано.
Луков, заходя по утрам с докладом, теперь задерживался на веранде, пил чай, играл с Александром, и в его обветренном лице, в морщинах, пробитых солнцем и ветром, появлялось что-то новое. Он не говорил об этом, но я видел: старый штабс-капитан тоже начал верить, что мирное время наступило.
Но где-то глубоко, под этим слоем благополучия, жило беспокойство. Оно приходило ночами, когда я просыпался от тишины и лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к дыханию спящей Елены. Оно возвращалось утром, когда я смотрел на восточные холмы, где за гребнем гор лежала земля, которую мы считали своей, но на которую уже давно никто не ходил проверять границы. Оно усиливалось, когда Финн, возвращавшийся из очередного рейда, хмурился и уходил к себе, не желая говорить о том, что видел.