Когда на востоке занялась заря — бледная, золотистая, обещающая сухой и ясный день, — я поднялся и пошёл к дому. Елена, наверное, уже заждалась. Но на полпути я обернулся. Площадь была пуста, только дым от догоревших костров стлался над землёй, да редкие фигуры людей, уснувших прямо на траве, укрывшись шинелями. Город спал. Спал мирным, глубоким сном.
Утро после праздника встало над Русской Гаванью хмурое, но спокойное. Осенний дождь наконец прекратился, и низкие тучи, ползшие с океана, разорвались, открыв клочки бледного неба. Площадь перед Ратушей была усеяна пеплом от догоревших костров, пустыми бочонками, обрывками одежды и спящими телами. Кто-то укрылся шинелью, кто-то так и заснул прямо на сырой земле, прижимая к себе пустую кружку. Гармонист храпел, привалившись к стене собора, а рядом с ним, свернувшись калачиком, спала молодая казачка в разодранном платье.
Я прошёл сквозь этот лагерь победителей, перешагивая через ноги, через руки, через тихие стоны похмелья. Голова гудела — вино, выпитое за ночь, давало о себе знать, но внутри, где-то глубоко, жило странное, почти забытое чувство лёгкости. Мы выиграли. Война кончилась. Генерал лежал в подвале Ратуши, присыпанный солью в бочке из-под солонины, — Финн нашёл идею, и я согласился. Пусть отправляется в Вашингтон в лучшем виде.
В Ратуше было тихо. Луков, опираясь на костыль, сидел в моём кабинете и дремал, уронив голову на грудь. Рядом с ним, на полу, раскинулся Рогов — полковник, перебравший вина больше всех, спал богатырским сном, прижимая к себе пустую бутылку из-под рома. Обручев, в чёрной от угля робе, но с лицом, раскрасневшимся от выпитого, сидел за столом и пытался что-то чертить, но карандаш выпадал из пальцев. Финн, пришедший, наверное, последним, устроился в углу на старом тюфяке и курил трубку, пуская дым в потолок. Токеах сидел у окна, глядя на восток, и лицо его было спокойно, как у человека, который знает, что его дело сделано.
— Поднимайтесь, — сказал я, входя. — Дело есть.
Луков открыл глаза, моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Рогов заворочался, выронил бутылку, выругался сквозь зубы. Обручев уронил карандаш, чертыхнулся и полез под стол.
— Какое дело? — проворчал Луков. — Только ночь прошла.
— Американцы не спят. Мы тоже не будем. Нужно отправить письмо в Вашингтон.
Финн усмехнулся, выпустил клуб дыма.
— Письмо? Президенту Джексону? Ты хочешь вежливо попросить его больше не присылать армии?
— Не вежливо, — ответил я, подходя к столу и разворачивая лист бумаги. — Так, чтобы запомнил.