В этот миг где-то в глубине замка раздался новый звук — приглушённый, резкий, женский голос, перешедший в крик, а затем быстрые, слаженные распоряжения Мораг. Йенн стиснул стакан так, что побелели пальцы.
— Господи… — прошептал он.
Огонь в камине дрогнул, словно откликнувшись, и ночь за окнами стала ещё гуще, ещё внимательнее, будто весь мир замер, прислушиваясь к тому, как в одной из комнат замка Маккена решается судьба новой жизни.
И тут раздался громкий, пронзительный крик младенца — чистый, уверенный, такой, от которого сердце разрывается и собирается заново.
Йенн вздрогнул и подскочил в кресле так резко, что оно жалобно скрипнуло.
— Слышали?! — выдохнул он, уже не глядя ни на кого.
Он рванулся к двери в коридор, почти бегом, забыв и про достоинство, и про возраст, и про все советы «сидеть и ждать». Рука его уже тянулась к створке, когда дверь распахнулась сама.
На пороге стояла Мораг.
Лицо её было усталым, но спокойным, глаза — ясными, как после исполненного долга.
— Ну вот, — сказала она негромко. — Можешь идти, лорд Йенн. К жене. И к ребёнку.
Он даже не ответил — только кивнул и шагнул внутрь, будто боялся, что если промедлит хоть миг, всё это окажется сном.
В комнате было тепло, пахло травами, горячей водой и чем-то новым, едва уловимым — запахом только что начавшейся жизни. Свечи горели мягко, неярко. На подушках лежала Эвелин — бледная, измученная, но улыбающаяся так, словно в мире больше не осталось боли.
На её груди покоился спелёнутый комочек.
Йенн подошёл, словно по тонкому льду, и опустился перед кроватью на колени.
— Я люблю тебя, — произнёс он хрипло. — Мой Персик… больше всего на свете. Ты делаешь меня безмерно счастливым. Безмерно.
Он взял её маленькую, тёплую руку — ту самую, что столько раз удерживала его от безумств, — и поцеловал её долгим, глубоким, нежным поцелуем, как будто в нём были и благодарность, и обет, и молитва.
Эвелин чуть сжала его пальцы.
— Ты здесь, — прошептала она. — Ты с нами, и я люблю тебя.
В этот момент к кровати подошла леди Оливия. Она ловко, но бережно приняла ребёнка, прижала к себе на мгновение — так, как умеют только матери и бабушки, — и протянула свёрток Йенну.
— Ну что, отец, — сказала она тихо, но с улыбкой. — Возьми свою дочь на руки. И держи крепко.
Йенн замер. Потом осторожно, неловко, как человек, держащий величайшую драгоценность мира, принял ребёнка. Он смотрел на неё, не дыша.
Сзади к нему подошёл лорд Ангус.
— Ну-ка… ну-ка, — проговорил он глуховато. — Покажи мне мою правнучку.
Будто услышав его голос, малышка вдруг крякнула, сморщила носик, а затем — словно по тайному согласию с судьбой — улыбнулась и открыла глаза.