Дверь закрылась.
— Я тебя внимательно слушаю, — в голосе мужа был холод. Тот самый, что сковывает реки в горах.
— Это — не мой ребёнок. Это ребёнок Брины. Она родила его от твоего брата. Ей стало плохо, когда она подавала чай. Я помогла принять роды. Она просила никому не говорить. И сейчас, когда ей стало легче, она ушла в город искать кормилицу, — произнесла я, глядя в глаза мужа.
Слёзы наконец прорвались — горячие, солёные, обжигающие щёки. Слёзы обиды. Как он мог вообще подумать, что я ему изменила?
— Она скоро вернётся, и ты спросишь у неё сам.
Император посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула искорка надежды. Но я была очень обижена. Вместо того чтобы тихо прийти ко мне и всё обсудить, он сделал это со скандалом! С позором! С уничтожением всего, что мы строили.
— Ты говоришь правду? — произнёс он.
— Да, — кивнула я. Голос дрогнул, но я держалась. — Сейчас Брина вернётся, и она всё сама расскажет. Я давала слово императрицы, что сохраню ее тайну. А ты дай слово императора, что не расскажешь о ней. И поговоришь с братом.
На мгновенье муж стал прежним. Даже его могучие плечи расслабились, словно с них упал тяжёлый груз. Он сделал шаг ко мне — и я почувствовала его тепло. Запах дыма, горной пыли и чего-то сладкого — мёда с полей его империи. Его пальцы дрогнули, будто хотели коснуться моей щеки. Но не коснулись. Я отвела голову, давая понять, что ужасно на него обижена за его подозрения.
Прикосновения не было, но воспоминание о прикосновении ударило больнее любого удара: его пальцы, скользящие по моей спине в темноте спальни. Его шёпот: «Ты — мой последний приют». Его тело, накрывающее меня целиком, как крылья дракона, защищающие от бури. Я любила его. Люди не понимают — любовь дракона не похожа на человеческую. Она жжёт. Она пожирает. Она оставляет шрамы на душе, которые не заживают никогда.
— Приведите сюда моего брата, — послышался строгий голос мужа.
Дверь открылась, и на пороге возник младший брат императора. «Его младшее величество», как шептали за его спиной, от чего он приходил в бешенство. Он прошёл в комнату, а я смотрела на него с затаённой враждебностью.
Его волосы цвета спелой пшеницы ниспадали на плечи, обрамляя лицо с нежными чертами и ангельской улыбкой. Глаза — тёплые, янтарные, полные сочувствия. Но я знала. Я видела, как эта улыбка гаснет, когда он думает, что его никто не видит. Как во взгляде вспыхивает нечто иное, тёмное, голодное.
Я замечала, как его пальцы, когда меня обнимал мой муж, непроизвольно сжимались — будто ломали чью-то шею. Как его дыхание перехватывало, когда я проходила мимо — коротко, рвано, как у раненого зверя. Это была не любовь. Это был голод. Одержимость.