И мне приходится доказывать, что ребёнок — не мой, хотя его крик раздавался в моих покоях.
“Тише, малыш, тише…”, — вспоминала я слабый голос и слёзы на лице измученной родами Брины.
Я помнила, как Брина несла мне чай, как побледнела, как выронила кружку. Как я срывала с нее тугой корсет, под которым она прятала последствия драконьей прихоти.
Ножное предлежание. Эти слова как проклятье. Ни реанимации, ни кресла, ни инструментов. Не было даже анестезии. Всё, к чему я привыкла в том мире, здесь отсутствовало.
Зато была несчастная роженица, плод передавленный тугим корсетом, коврик возле камина, нож, которым я вскрывала письма от мужа, набор для вышивания, простыня с кровати и тёплая вода в чаше для умывания, которую я принесла из уборной.
Но я справилась. Мать и ребёнок выжили. В том мире мой преподаватель Сергей Константинович поставил бы мне пятёрку! За принятие тяжёлых родов в походных условиях.
Я помнила свои мысли. Сначала: «Только бы выжила», а потом: «Только бы я не внесла никакую заразу!».
“Простите… умоляю вас… Я всё постираю… Обещаю… Только никому не говорите…”, — шептала Брина в бреду, пока я смотрела на свои окровавленные руки, простыню и ковёр в крови. Они выглядели как свидетели убийства, но на самом деле стали свидетелями рождения новой жизни.
Конечно же, всё стирала я. Прямо в королевской купальне, щедро поливая дорогим королевским шампунем с эссенцией драгоценных масел лунных цветов. Закатав платье, я толкла в прохладной воде ногами мокрое окровавленное бельё. По старинке. Как в общежитии. А потом сушила всё возле камина, пока на моей кровати приходила в себя моя верная Констанция Буансье.
Я всегда сравнивала её с Констанцией из «Трёх мушкетёров». И она всегда служила мне верой и правдой.
«Когда я выйду замуж, я заберу его. Скажу, что это — ребёнок моих родственников… Я что-нибудь придумаю… Я усыновлю его. И мы больше никогда не расстанемся… А пока придётся ему пожить у кормилицы… Всё будет хорошо…», — слышался её слабый голос и тихое детское сытое икание. Камин потрескивал. Простыни сушились на стульях.
Три дня понадобилось Брине, чтобы восстановиться. И вот она ушла полчаса назад, чтобы отнести малыша кормилице.
— Давай ты войдёшь, — произнесла я мужу, чувствуя, как дрожат губы: «Он мне не верит!». — А они все останутся за дверью. И я тебе всё расскажу. Только тебе. Одному.
Один взгляд императора — и придворные очистили коридор. Но я знала, что они затаились и ждут. Они ждут, с каким лицом его императорское величество снова откроет дверь. И от этого будет зависеть всё.