Вдоволь наразмышлявшись, он ехал домой.
Кстати, дом он тоже просрал. Так гордился им, так категорично заявлял Вере при разводе, что он останется ему, и что в итоге?
Ремонт, затеянный еще Вероникой, так и не закончился. Гостиная по-прежнему была цвета тухлого говна, местами виднелась потрескавшаяся, пересохшая штукатурка и не до конца ободранные обои. Неуклюжая мебель, которая обошлась ему просто в баснословные суммы, все так же была накрыта пленкой и бесполезной грудой стояла посреди комнаты.
У Ланского не было ни сил, ни времени этим заниматься, и переложить эти хлопоты было не на кого. Потому что дом внезапно опустел.
По комнатам не слонялся, маясь безделием, Артем. Не ворчала марина. Никто никого не задевал, не закатывал глаза и не просил денег.
Ланской остался один в доме, который когда-то был источником сил, вдохновения и уюта, и в котором сейчас не осталось ровным счетом ничего. Просто стены, коробка, лишенная всяческой жизни и магии.
В принципе, Николаю было на это плевать. Он так измучился на своей войне, что приползал домой только принять душ, переодеться и поспать.
Тоскливо было. Как-то так получилось, что из прежней хорошей жизни – спокойной, размеренной, наполненной уютом и теми мелочами, которые незаметно делали счастливым, Ланской перенесся в болото, в котором не было ничего, кроме зловонной грязи.
И винить некого, кроме самого себя. Все сам, своими собственными руками…
На фоне этого нескончаемого стресса и разочарования усугубились проблемы со здоровьем.
Изжога, ставшая его самой верной спутницей и подругой, обострилась настолько, что загремел в больницу. И уже там выяснилось, что у него язва размером с пятак и настолько глубокая, что без экстренной операции не обойтись.
В тот момент, когда ему это сказали, Ланской испытал нечто похожее на злорадство. Так ему и надо, придурку старому. Так и надо.
А когда заполнял анкету и нужно было указать контакты кого-то из родственников, он не задумываясь написал номер бывшей жены, только сейчас осознав, что в его жизни никогда не было человека ближе.
Приходил он в себя долго. Сквозь тяжелую пелену сначала пробивались чьи-то голоса, однако смысл слов уплывал и не было сил открыть глаза. Потом снова темнота.
Когда очнулся в следующий раз – мучала дикая жажда. Он прошамкал потрескавшимися, онемевшими после операционной трубки губами:
— Пить, — и сам не смог понять, что сказал.
Однако кто-то другой понял. Из ниоткуда возник стакан, и живительная влага полилась в рот.
На третий раз он пришел в себя настолько, что смог, наконец, открыть глаза и осмотреться. Палата. Капельница. Пищащий прибор рядом… И Вера, стоящая у окна и задумчиво смотрящая на больничный парк.