Вместо того, чтобы вскипеть праведным гневом на зятя, мать закатила глаза. Это был такой знакомый, убийственный жест пренебрежения, который в один миг уничтожил мою последнюю надежду на союзника.
— Ты, как всегда, всё преувеличиваешь, — отмахнулась она. — Ты ищешь проблему там, где ее нет. И вообще, прекрати эту чушь нести. Это я предложила Диме пригласить Вику.
Я застыла. Всё остановилось. Шум улицы, далекий лай собаки, биение собственного сердца — всё ушло. В голове зазвенело. Я не могла дышать. Это было хуже, чем удар Димы. Это был нож, который родная мать, самый близкий человек, вонзила мне в спину и повернула. Это не просто безразличие; это активное соучастие в моем унижении.
— Что? — Я еле выдавила этот вопрос, чувствуя, как кровь отливает от лица, оставляя его ледяным.
— А что такого? — Мама говорила совершенно спокойно, как о самой очевидной вещи в мире, как будто обсуждала погоду. — Я же вижу, как ты обросла здесь! Ты никуда не выходишь, запустила себя. Ты сама слышала, как он сказал! А Вика — эффектная девушка, молодая, красивая, умеет себя преподнести. Рядом с Димой она не будет его позорить. Ему нужно иногда выходить в свет с приличной спутницей, чтобы его партнеры видели, что он успешный мужчина с соответствующим окружением. Ты же не хочешь, чтобы он выглядел, как будто живет с замухрышкой, Лена?
Она видела во мне не дочь, а обузу, которую нужно прятать от «успешного мужчины», чтобы не портить его виноградник. Меня словно ударили под дых. Я почувствовала резкую тошноту. Не муж, а родная мать отдала меня на растерзание, оправдывая предательство моей «недостаточной эффектностью». Она выбрала имидж зятя, его успешность, его комфорт, а не боль своей дочери. В голове, как эхо, билось: За что вы все так со мной? Почему я? Внезапно меня спасла Сонечка. Она громко, истерично заплакала у меня на руках, словно почувствовав ту бездну, в которую я падала. Я начала ее успокаивать, качать, но плач становился только громче. Мать, вместо помощи, раздраженно накинулась на меня, ее голос был пропитан ядовитым презрением:
— Вот! Видишь! — Она ткнула пальцем в мою сторону. — Ты некудышная мать! Вы такими не были! Ты разбаловала Соню, таская ее вечно на руках! Теперь пожинаешь плоды! Успокой ребенка немедленно!
Ее слова стали последней, решающей каплей. Ярость, которую я сдерживала, превратилась в ледяную, четкую решимость. Я не могла кричать при Сонечке, но оставаться здесь, под этим потоком унижений, тоже не могла. Если я останусь, я сломаюсь.
— Я иду гулять, — отчеканила я, хватая коляску. Мой голос был низким и ровным, без единой эмоции. — И я не вернусь, пока не успокою ребенка.