— Меня мучает один хренов вопрос.
— И какое же? — переспросила я ровно, хотя внутри всё рвалось — почему он смеет задавать вопросы?
— Почему ты не рассказала, что беременна? — спросил он прямо. В его голосе был не только упрёк, но и недоумение, болезненное и неприятное.
Я сжала чашку так, что пальцы упёрлись в фарфор. Какое право он имеет задавать этот вопрос? Какое право у него сейчас вообще что-то требовать? Но ответила спокойно, хотя в губах горчил привкус старой боли:
— По-моему, причина ясна.
Он зарычал, и это было почти шёпотом:
— Я блядь знаю, что поступил с тобой хуёво, и я сожалею об этом до сих пор, — сказал он, и я услышала искренность или по крайней мере то, что он старается её выдать за искренность. — Но ребёнок — это не то, что можно просто скрывать и прятать!
Я вскинула глаза. Сожаление? От него? От Мэддокса Лэнгстона, человека, у которого вместо сердца — камень? Какая ирония.
Но его слова, вместо злости, вызвали боль. Глубокую, старую. Перед глазами вспыхнуло то самое воспоминание, которое я пыталась забыть: я стою в коридоре университета, в надежде рассказать ему о беременности, а он с Талией.
— Это моё решение, — произнесла я твёрдо, — я решила, что будет лучше, если тебя не будет в нашей жизни.
Его лицо исказилось, от раздражения или от того, что я коснулась чего-то важного:
— С ума сойти! — выругался он, не сдерживая эмоций.
Я не выдержала и резко отрезала:
— Ты сюда ругаться пришёл? — спросила я холодно.
Он вздохнул глубоко и, будто выстраивая мысли по порядку, проговорил медленно:
— Я просто хочу разобраться. Ты думала, что я пошлю тебя на аборт?
Я презрительно фыркнула:
— От тебя всего можно ожидать, — бросила я, потому что это было честно и горько.
Его пальцы сжали край стола чуть сильнее, и он ответил уже тихо, да так, что каждое слово тронуло что-то глубоко:
— Я бы никогда так не поступил. Если бы ты раньше рассказала…
— И чтобы что изменилось? — перебила я, раздражённо бровью поднимая чашку к губам и выдыхая паром.
Он посмотрел на меня прямо своим ледяным взглядом, и в нём мелькал смысл, который мне было трудно понять:
— Всё, — сказал он одним словом, и я увидела в нём оттенок не просто сожаления, а… чего-то другого. Желания исправить без возможности изменить прошлое.
— Уже поздно, — ответила я сухо и сделала ещё один глоток кофе. Слова его висели в воздухе, но у меня не было сил поддаваться на эти внезапные проявления. Между нами ненадолго повисла тишина. Ьяжёлая, как воздух перед дождём.
— Ты хотел обсудить всё насчёт Теи. Давай не тянуть. Начнём.
Он кивнул, и мы перешли к практическому. К тому, зачем в конце концов пришёл он и зачем сели мы за один стол, в одной кухне, под одним светом.