Здесь солнца нет.
Во тьме скользят лишь только
сова ночная, с нею вместе птица, что вещим
вороном судьбы зовется…
И, показав мне этот жуткий край,
они сказали:
Здесь в глухое время ночи
отродья тьмы и легионы змей,
раздутых жаб, чудовищных ежей…
такой ужасный крик во тьму извергнут,
что, услыхав его,
любой из смертных
сойдет с ума иль мертвым упадет.
Поведав это всё,
они пообещали, связав меня
здесь к тису пригвоздить. И бросить умирать
столь злой, презренной
и жалкой смертью…
У. Шекспир. «Тит Андроник» [1] .
— Гадость какая! — Рево скривил морщинистое, неприятное лицо, отставляя в сторону только что опустевшую, девятую по счету рюмку. Язык у него уже заплетался. — Водка — это дрянь. Только россы ее могут пить.
Калеви, сидевший напротив лучшего друга и коллеги, съежился и его плешивая голова под белым париком тут же вспотела. «Берёза» была росским заведением, здесь подавали росский алкоголь и еду, сюда приходили россы, они сидели за столами, ужинали, веселились и… было довольно необдуманно хаять их любимый напиток. Все равно, что залезть в гнилую нору к спящему жеребёнку, тыкать его в бок острой палкой и ожидать, что выберешься обратно целым.
Дери Рево совы, если он из-за выпитого не понимает таких элементарных вещей!
Калеви Той был от природы робким, нерешительным человеком, который не терпел конфликты. За всю долгую жизнь невысокий толстоватый ботаник ни разу не дрался и не хотел получать новый опыт в шестьдесят. Пусть россы люди внешне холодные и суровые, но внутри у них ещё то пламя… Так что Калеви опасливо посмотрел по сторонам, блеснув пенсне. Но из-за гомона и смеха слова Рево расслышали только за их столом.
— Ты как наберешься, тебе сразу свет не мил, — проворчал сидевший напротив Танбаум — тощий, рыжеватый, с аккуратными усиками над толстой, растрескавшейся губой. Он был занудой и педантом. Все делал обстоятельно, с оглядкой, никуда не спеша, чем часто раздражал Калеви во время работы. — И это вишневая настойка на водке, а не водка. Будь точен к формулировкам.
Рево фыркнул с презрением и собрал разбегающиеся глаза:
— Слишком сладко. И крепко. Надо было идти в «Морскую деву», там хороший ром. А, Калеви?
Калеви осторожно пригубил из кружки уже порядком нагревшегося пива. Оставалось больше половины, он мучал его слишком долго, терзаясь сразу от нескольких эмоций: обиды, разочарования и апатичной усталой грусти.
Было с чего.
Утро обещало прекрасный день. Он ждал его двенадцать лет и, отправившись в университет Айбенцвайга, оделся подобающим образом: напудренный парик, треуголка, кюлоты[1], белые чулки, новые даже не поцарапанные блестящие ботинки, камзол с бархатной вышивкой. Все в коричневых тонах. Не броско, не вызывающе, но прилично и аккуратно. То, что требовалось для столь подобающего момента.