Переговоры через Стокгольм шли с сентября. Молотов требовал границы сорокового года, Петсамо, нейтралитет. Маннергейм тянул, и основания у него были, и казались вескими: зима, которая остановит русских; Черчилль, который скажет своё слово; Бек, который удержит юг. Основания рассыпались одно за другим. Мелитополь пал в середине октября, Крым отрезан по железной дороге, из Бухареста сообщали, что румынский посланник просит аудиенции у Бека, и тон этих просьб говорил не о дипломатии, а о поиске выхода. И теперь — три взрыва в четыре утра, двенадцать секунд, и ни одна зенитка не выстрелила.
Маннергейм надел очки. Поднял трубку.
— Соедините с генералом Хейнрихсом.
Пауза. Щелчки.
— Хейнрихс слушает.
— Эрик, доклад ПВО у меня. Мне нужно знать три вещи. Первое: что это за снаряд и можно ли от него защититься. Второе: сколько их может быть у русских. Третье: что об этом знают немцы и могут ли они помочь. Ответы мне нужны сегодня к вечеру.
— Маршал, мы уже направили запрос в Берлин через военного атташе.
— Я знаю. Но я хочу ответ, а не запрос. Если немцы промолчат — это тоже ответ.
Маннергейм положил трубку. За окном над портом стоял дым, негустой, серый; на набережной были видны пожарные машины, в Сёрняйнене всё ещё работали спасатели, по Эспланаде шли люди, которые не понимали, что произошло ночью: ни самолётов не было, ни канонады, а дома рухнули, и в порту горело, и объяснения не было.
Маннергейм смотрел на дым и ждал вечера. Вечером Хейнрихс принесёт ответы, и Маннергейм уже знал, какими они будут. На первый вопрос, можно ли защититься, ответ был «нет»: это понятно уже из доклада ПВО, из двенадцати секунд, которые не оставляли ни расчёту зенитки, ни пилоту истребителя ни единого шанса. На третий, могут ли помочь немцы, ответ тоже будет «нет»: будь у немцев средство против этого оружия, они предложили бы его сами.
Оставался второй вопрос: сколько. И на этот вопрос ответа не было ни у Хейнрихса, ни у немцев, ни у кого, кроме Королёва, который в это утро сидел на камне на острове Лавенсаари и курил папиросу, глядя на туман над Финским заливом.
Берлин
Кабинет рейхсканцлера на Вильгельмштрассе, в котором Бек работал одиннадцатый месяц, был большой, холодный и чужой. Бек не переставил в нём ни одного предмета с декабря прошлого года, когда вошёл сюда впервые: через четыре часа после того, как Шлабрендорф выстрелил, и через два после того, как берлинский гарнизон присягнул. Стол был тот же, массивный, ореховый, с чернильным прибором, которым Бек не пользовался: он писал карандашом. Кресло было то же, и в нём было неудобно: его делали под другого человека, шире в плечах и ниже ростом. На стене висел портрет Бисмарка, повешенный вместо другого; на месте того остался прямоугольник обоев чуть светлее окружающих, и Бек видел его каждое утро и не приказывал переклеить: напоминание было полезнее обоев.