Тишину нарушил сухой, деловитый звук. Над остатками ягод, тяжело переваливаясь в воздухе, проплыл крупный шмель. Его жужжание было живым, не похожим на мертвый свист машин. Псы синхронно вскинули головы, провожая взглядом мохнатую точку. Морок спал. Пора идти.
Фортуна замерла, повела ушами. Шмель улетел, но в воздухе еще что-то было. Уже знакомый дрон, теперь он висел вдалеке за обломками. Как взгляд в затылок.
—
Сквозь рваный проем, где когда‑то висели ворота ангара, ветер гнал пыль по полу. Внутри пахло выветренной пустотой. Обломки ригелей торчали, как сломанные зубы. Под лапами хрустел мелкий щебень.
Форвард свернул внутрь. Он шарил по щебню и тени. Не ждал добычи — ждал привычного мусора, того, что можно ткнуть носом — чужое, но безопасное.
Под перекошенной балкой, в камнях, застрял теннисный мячик. Выцветший, сплюснутый с боку, с ворсом, стертым до лоска.
Челюсть сработала раньше мысли. Пасть всегда ждала, чем заняться. Тело знало, что делать с ним, еще до того, как голова успела возразить. Он поднял мяч. Зубы сомкнулись мягко, как в тысячу прошлых раз, когда-то.
В ту же долю секунды вспыхнуло — двор, солнце пятном на асфальте, голос с балкона, удар о землю, мяч к подушечкам, пыль в ноздрях, чужой смех рядом, тепло на спине и знакомая ладонь, пахнущая хлебом и шерстью.
Язык коснулся ворса — и вместо привычной шершавости почувствовал едкую пленку. Кислота и металл ударили сразу, без предупреждения. Скулы свело, слюна стала горькой, и теплый двор, который только что был рядом, мгновенно захлопнулся — как будто его никогда не существовало. Челюсть распахнулась раньше мысли. Мяч выпал на камень, покатился к углу фундамента, подпрыгнул на стыке плоскостей и замер. Уже не «их». Снова обломок чужой жизни, пропитанный Зоной.
Форвард встряхнул мордой, сбивая привкус. Короткий сухой выдох — отвращение, не облегчение. Во рту осталась крошка чужой злобы.
Фортуна уже стояла у проема. Нос ловил свет. Мяч был уже прошлым.
—
На кромке плато камень поднимался неровной стеной. В трещине между блоками застряла перекошенная створка старых ворот — рваная сетка, клочья брезента, проржавевшая арматура.
Под рамой, где ветер вычистил камень до блеска, лежал старый ошейник. Кожа потрескалась, пряжка съедена ржавчиной. На кольце еще держались медный колокольчик и трубка поискового маркера на прочном капроновом шнуре, завязанном сложным, «морским» узлом.
Форвард подошел первым. Провел носом по коже. Скучный запах мертвого зверя. Он толкнул ошейник мордой. Тот тихо звякнул. Колокольчик качнулся, отсекая низкий гул ангаров коротким, чужим звуком. Форвард замер, слушая затухание меди.