Форвард сорвался. Вцепился когтями. Выдохнул. Подтянулся. Сердце глухо работало. Глыба скрежетала как жернов.
Вставки под когтями были как стекло. Передняя лапа цеплялась за ребро и тут же срывалась.
Они шли боком и держали вес на передних, иначе задние соскальзывали. Фрикционные накладки сгнили. Остались голые ребра покрытия. Для четырех конечностей это было испытанием.
На верхней площадке они рухнули рядом, ловя ртом воздух.
Фортуна обернулась. С высоты плато все казалось меньшим, а серая стена позади — выше. Пустыня уже стерла горизонт, пожирая пройденный путь. Оказалось, они не просто шли — они убегали, и зазор между ними и мертвым сильно сократился.
Ей показалось, что в свисте ветра со стороны Хребта пробился тонкий, чистый звук — колокольчик. Она повела ушами.
Форвард коротко фыркнул, не дожидаясь, пока в конечностях утихнет дрожь. Нужно было идти.
—
Жажда накрыла их не сразу. Сначала был просто сухой ветер со стороны наступающей пустыни. Язык стал тяжелее, слюна вязкой, каждый вдох резал горло едкой пылью.
Они медленно пересекали очередное поле блоков. И тут Форвард рванул в сторону, поймав еле заметный запах сырости. У полуразваленной стены из трещины в камне тянуло влагой. Между полосами ниткой текла вода. Дикий ручеек. Плелись колючие побеги ежевики и тонкие веточки с алыми крохами малины. Живое, прижавшееся к мертвому камню.
Форвард принюхался. Кислый. Зеленый. С тенью сладости. Одна полоска влаги на двоих. Струйка была настолько тонкой, что под его языком камень мгновенно становился сухим. Он сделал три коротких глотка, замер и отодвинул морду, освобождая место. Фортуна тут же приникла к влажному следу.
Холодная вода обжигала пересохшее горло. Пили жадно, короткими сериями, уступая место. Вода стекала по вибриссам и груди, влажными полосами впитываясь в пыльную шерсть. Форвард лег. Хвосты мелко подрагивали.
Из трещины тянуло ржавчиной. Во вкусе воды тот же озон, что над швами ночью. После пары глотков у Форварда онемел край языка. Фортуна оторвалась и потянула его дальше.
В трещине у самой воды прижился клочок мха — сухой, пыльный, но мягкий. Они потерлись о него мордами, вытирая влагу в вибрисс.
Сначала они подбирали спелые ягоды у стены, терпя колючки ежевики, как на старой лесной прогулке. Форвард рвал гроздьями, она щипала по одной. Сладкий сок резанул десны, она облизала кровавую полоску и отошла. На миг камень отступил — всплыла трава и влажная земля.
Форвард объел последнюю ветку. Жажда ушла, оставив в языке легкую пульсацию и тонкую кислинку.
Они задержались. Теплый камень стены и сладкая сытость тянули к земле. Форвард грузно почесал за ухом, звонко стуча когтями по поверхности, и принялся методично вылизывать липкий сок с лап и морды Фортуны. Она замерла, положив голову на землю. Мир сузился до запаха влажного мха и тепла чужого бока. Веки отяжелели. Дрема свалила их сразу — после еды. После тихих почесываний и долгого, сонного облизывания.