Я аккуратно положила телефон обратно в ящик, ровно на то же место. Закрыла его. Поднялась.
В доме было идеально чисто. Солнечный свет лежал ровными квадратами на вымытом полу. И эта чистота, этот безупречный, выстраданный порядок вдруг показались мне страшным, унизительным фарсом. Вся моя жизнь здесь, в этих стенах, — мытьё, готовка, ожидание, забвение себя — всё это было фоном. Фоном для его другой, настоящей жизни.
Я подошла к окну, уперлась лбом в холодное стекло. На детской площадке смеялись дети. Жизнь шла своим чередом. А моя жизнь только что раскололась на «до» и «после».
Иногда единственное, что остается, — это вынести весь мусор из души и оставить за собой дверь, которая либо хлопнет, или тихо закроется, выбор за нами.
Я стояла посреди нашей идеальной гостиной и думала, что должна кричать. Рвать на себе волосы. Бить посуду, ту самую, что мы выбирали вместе в ИКЕА. Но внутри была мертвая, выжженная тишина. Эта тишина и диктовала мне правила. Медленно я пошла в спальню.
Сборы заняли двадцать минут. Рюкзак для тренажерки, тот самый, что пылился с тех пор, как я забросила спорт. В него я сложила паспорт, карту, немного денег из своей заначки, которая копилась на «черный день». Этот день настал, и он был не черным, а каким-то грязно-серым, тусклым, как эта квартира. Никаких воспоминаний — фотографий, подарков. Никакой одежды «на память». Только самое необходимое: пара футболок, джинсы, свитер, белье. Вещи были моими, купленными на мои же деньги. Я превращалась в призрак, который забирает с собой лишь то, что принадлежало ему при жизни.
Каждое движение отдавалось глухой болью. Руки сами делали свое дело — аккуратно, почти бережно складывали вещи. А голова была заполнена одним единственным вопросом, тупым и безответным: «Как?». Как он приходил сюда, целовал меня, ел еду, приготовленную мной, рассказывал о планах на отпуск, а потом писал ей? Как он смотрел мне в глаза? Дышал одним воздухом? Лгал без тени сомнения, просто и буднично, как о погоде?
Тело двигалось, а внутри всё замерло и покрылось льдом. Слёз не было. Они, казалось, застыли где-то глубоко, образуя тяжёлую, недвижимую глыбу в груди. Самое страшное было не в боли. Самое страшное — в этой пронзительной ясности. Вдруг, с ужасающей чёткостью, всплыли все его «задержки на работе», «внезапные совещания», отстранённый взгляд за ужином, редкие ласки. Я собирала пазл из обмана, и картина складывалась такая уродливая и очевидная, что становилось стыдно за свою слепоту.
Я вышла в гостиную. Взгляд упал на его тумбочку. Нет. Молча уйти — слишком легко для него. Он должен увидеть. Должен понять, что его тайный, грязный маленький мир вскрыли, как консервную банку, и нашли там гниль. Он не должен гадать. Он должен знать. И понимать, что такой прекрасной жизни пришёл конец.