— Отставить помирать, товарищ полковник! — жестко приказал Сталин и мне отчего-то страстно захотелось выполнить этот недвусмысленный приказ. И ведь звание мое вспомнил…
— Есть, отставить… помирать, товарищ Верховный Главнокомандующий! — просипел я, завозившись на ковре. Но сил, чтобы подняться, не хватило.
— Вот, совсем другое дело! — Иосиф Виссарионович положил ладонь на мой затылок, и от него пошел ко мне слабенький поток лечебной Силы, не сравнимый даже с воздействием лейтенанта Егорова, не говоря уже о возможностях профессора Виноградова. Да, не Медик Виссарионыч, ой не Медик! Но мне слегка полегчало — спасибо и за это. — Вы нужны своей стране! — продолжал тем временем забалтывать меня Сталин. — Вы знаете, что потенциальный Силовик с Резервом, подобным вашему, сопоставим с целым танковым полком?
— А то и дивизионом, товарищ Сталин! — донесся до меня голос Петрова.
— Ну, это смотря, в какой специализации инициироваться. — Это уже Берия.
— Слышал, товарищ Хоттабыч? — произнес Сталин, пристально глядя мне в лицо. — Не время умирать!
— Так я бы с радостью, товарищ Сталин… — От такого напора первых лиц государства я несколько растерялся. — Но я же… Я старый, выживший из ума хрыч… Натворю еще делов с этой вашей Силой…
— А я в вас уверен, товарищ Хоттабыч! — непререкаемо заявил Иосиф Виссарионович. — Да где носит этого Медика, бозишвили[1]? — по-грузински выругался Сталин одновременно с открывающейся дверью.
Незнакомый Медик мгновенно подбежал ко мне и приложил руки, окрасившиеся салатного цвета излучением, к моей многострадальной голове, снимая боль с моих побитых жизнью нервных окончаний.
— Что так долго? — немного резковато спросил вождь, «гипнотизируя» желтым тигриным взглядом слегка сбледнувшего с лица Медика.
И готов поставить что угодно, в глазах Сталина плясали самые настоящие разряды молний. Воздух сгустился до плотности киселя, вновь стало тяжело дышать, несмотря на все манипуляции пользующего меня целителя.
— Виноват, товарищ Сталин! — Несмотря на бледность, Медик не потерял присутствия духа. — Если не снимете Давление, я ничем не смогу помочь этому пациенту! — авторитетно заявил он, однако побледнел еще сильнее. Может, от профессиональных усилий, не знаю? Но мужик явно боевой, перед самим Виссарионычем не спасовал! Респект и уважуха ему, как мелкие сопляки в моем мире любили говорить.
— Джандаба![2] — вновь резко выругался по-грузински вождь. Надо же, как его проняло! Я читал, что по-грузински он ругался только в самом сильном волнении, да и то среди своих. А здесь, при мне, уже который раз…