— Что ты исправишь, дроля? — накрывая мои руки своими, прожигает он меня отражением огня в глазах, рвущимся из недр Земли и из наших самых потаенных глубин. — Мне твое «прости» на хрена теперь? Что мне с ним делать, зная, что я творил, пока ты загибалась?
— Не надо ничего делать, просто забери меня там, где оставил. Забери, — срываюсь в пропасть надрывного плача, не в состоянии больше казаться сильной. — Я не могу без тебя, я больше не выдерживаю…
Уткнувшись в его крепкую грудь, выплескиваю все, что наболело, пока горячие руки не опускаются на мои плечи, притягивая в самые надежные, родные, крепкие объятия, без которых я сходила с ума ночами.
— Ты и не должна была ничего выдерживать без меня, — с усталой горечью шепчет Богдан. — Прости за все! Я должен был быть рядом.
— Не надо, — мотаю головой, не в силах слушать его покаяние. Приподнявшись на носочки, целую упрямый подбородок в ямочку, а после касаюсь губ. Солёных и горьких, как наше вероятное будущее.
Последовавший следом исступленный, дикий поцелуй не был прекрасным, не был волшебным, способным дать жизнь спящей красавице и превратить причинившего боль мужчину в прекрасного принца, снимая действие проклятия, но он был необходимым. Как бинт кровавой ране, как оставленное самоубийцей последнее письмо, как единственное, что имеет значение.
В это мгновение все меркло: вся наша боль, злость, обиды, его ребенок от другой женщины и то, что он, по сути, теперь чужой мужчина, неизбежное осуждение общественности.
Я вдруг поняла, что бывают такие чувства, как вулканический взрыв, отражающийся в небе пожаром, когда любишь так сильно, так неистово, дико, что не остается ничего, кроме здесь и сейчас, в котором я выбирала своего мужчину вопреки всем страхам, морали и совести.
— Всё хорошо, мой мальчик, всё хорошо, — шепчет она с улыбкой сквозь слёзы, пока я в самом деле, как мальчишка задыхаюсь от отчаяния и бессилия, выцеловывая гладящие меня, тонкие, почти прозрачные руки.
Я не распускал сопли со смерти дедушки, а теперь не могу остановиться, сколько ни повторяю себе: “Опомнись, придурок, ей ещё с тобой до кучи возиться не хватало!”. Но это сильнее меня. Смотрю на нее такую хрупкую, будто по-русалочьи светящуюся насквозь и не могу понять, насколько нужно быть ослепленным долбанатом, чтобы не понять, не увидеть ее состояние. Пусть оно не бросается в глаза, да и вес она немного набрала, но это всё ещё пшик от вида здоровой женщины, какой она была осенью. Хотя может, уже и не была…
Пожалуй, я мог бы себя оправдать, но какой в этом смысл? Легче не станет. Все равно буду думать о том, как бездарно проебал месяцы, которые должен был провести рядом с ней.