И оно рвануло, как только я выпорхнула на террасу.
Сумеречное небо вспыхивает яркой, огненной вспышкой, рванувшая фонтаном лава из вулканической трещины, озаряет красно-оранжевым пожарищем, но у меня свой тектонический разлом. Задрожав, застываю при виде высокой, мощной фигуры в неизменно-черном и судорожно пытаюсь втянуть пропитанный дымом, едкий воздух.
— К вам гость, мисс, — слышу за спиной голос Кэрри.
— Оставьте нас, — хриплю от удушья и рвущихся наружу чувств, не в силах оторвать стеклянного взгляда от любимых глаз — таких же стеклянных, немигающе застывших на мне, будто не верящих в то, что видят.
Хлопает дверь, небо вспыхивает ещё сильнее, полыхая пожарищем, но мы сгораем в своем собственном огне. Меня скручивает от нечеловеческой боли, глядя, как мой любимый мальчик тяжело сглатывает и явно изо всех сил пытается не дать своему стеклянному, парализованному взгляду разбиться об мой чертов платок: его ноздри трепещут, губы сурово поджимаются в тонкую линию, а ходящие ходуном желваки на впалых щеках и вовсе разбивают сердце. Я хочу протянуть руку, коснуться, успокоить, что-то сказать, но нет ни смелости, ни сил, все, на что их хватает — это вместе с Богданом не давать отчаянному бессилию прорваться наружу.
Прости меня! Ради бога прости! – шевелю бесшумно губами, а в ответ слышу надрывно-изломанное:
— Дура! Чертова идиотка!
— Прости, — всхлипываю, не состояние больше держать в себе эту разрывающую на части агонию. У Богдана тоже не получается совладать с собой. Качая головой, он отводит взгляд, а после срывается с места, чтобы уйти, скрыть боль, слёзы и все то, что мужчинам проявлять не положено, но я не могу ему дать ни секунды приватности, просто не могу, хоть и понимаю разумом, что надо.
Но какой разум, когда на части рвет похлеще извергающего потоки огненной лавы Килауэа?!
Срываюсь следом и лечу за моим мужчиной босиком по черному, ещё не остывшему, горячущему песку.
— Богдан, не уходи! — ухватив его за край футболки, пытаюсь остановить.
— Отпусти, — рычит сдавленным голосом, пытаясь вырваться, но я не позволяю, обнимаю его со спины и, не обращая внимания на обжигающую боль в ступнях, выдыхаю куда-то между окаменевших лопаток:
— Не отпущу! Никогда тебя больше не отпущу, слышишь?
В это мгновение мне совершенно все равно приехал ли мой мальчик просто поговорить или навсегда. Я хочу, чтобы он знал, видел, чувствовал все то невысказанное, запертое на триста замков страхов и сомнений, что я носила в себе каждый день на протяжении всех месяцев вместе и врозь.
Чувствую, как сотрясаются его широкие плечи и едва не осыпаюсь ему под ноги искрошенная пониманием, что сделала со своим сильным, гордым, несгибаемым мужчиной. Втягиваю его запах, касаюсь спины губами и плачу навзрыд.