— Вот чёрт! — вдруг неожиданно громко даже для себя воскликнул он, вспомнив про свой последний визит к адмиралу и его распоряжение.
Северский дёрнул руль, машина вильнула. Он начала тормозить, с тревогой посматривая на Дэна
— Забыл что-то?
— Да нет, — поморщился Мирский, — просто сегодня по распоряжению Новицкого я должен прибыть на подлодку «Краб»…
Автомобильчик, тарахтя на холостых оборотах, съехал обочину и остановился. Северский обернулся к Даниилу, не убирая руки с руля.
— Так что, не едем? — выжидательно спросил Северский.
Мирский молчал.
Он сидел, чуть подавшись вперёд, как человек, у которого внезапно прихватило живот. Внутри него будто одновременно тянулись в разные стороны два невидимых стальных каната: один — к строгому, вечно раздраженному адмиралу, от которого критически зависела его легализация в этом мире, другой — к девчонке которая не укладывалось в устав службы начала ХХ века, также, как она не помещалась в его светскую жизнь начала века XXI-го.
И от этого внутреннего расщепления Мирскому стало физически дурно. Казалось, в груди у него не сердце, а тонкий компас, потерявший магнитный полюс. Куда ни повернись — везде непривычный для него выбор: либо манкировать служебным долгом с неизвестным результатом, либо предать живого человека. Он вспомнил вдруг, как однажды в одной из сцен перед телекамерой кто-то сказал ему почти с издёвкой: «Нельзя служить двум господам». Тогда это казалось красивой фразой из книги, а теперь стало похоже на камень на распутье — налево пойдёшь, коня потеряешь, направо… Ну и так далее.
Он посмотрел в лобовое стекло, где тускло отражалось его собственное лицо, и ему почудилось, будто это лицо принадлежит не ему, а какому-то другому человеку — усталому, загнанному, уже заранее виноватому.
«Человек создан не для поражения», — мелькнуло у него где-то в глубине актёрской памяти слова Хемингуэя, и тут же следом — ещё жестче, ещё беспощаднее: «Самая страшная беда — не в том, что тебя сломали, а в том, что ты сам себе не позволил спасти то немногое, что ещё подлежало спасению». Он не знал, откуда в его голове всплывают эти строки, то ли из книг, то ли из бесконечного списка ролей, которыми он был нафарширован по самые уши, но сейчас они звучали как требование сделать выбор между плохим и очень плохим и сделать его немедленно.
Мирский почувствовал, как внутри него поднимается глухая, липкая тоска и ещё хуже — понимание. Знание того, что любое решение после этого будет не выбором, а потерей. В сказках, которые читают детям, герой всегда знает, где добро. В жизни же добро часто стоит на одной чаше с виной, и непонятно, чем получится компенсировать отрицательную массу.