Северский молчал, смотрел выжидательно и внимательно, как человек, который знает цену чужому решению и не торопит его, потому что лучше всяких слов понимает, какого это — метаться между службой и совестью.
— Дэн? — тихо позвал он. — Ты слышишь?
Мирский поднял глаза, медленно сглотнул и вдруг усмехнулся криво, будто сам себя презирал за эту паузу.
— Слышу, — коротко ответил он, наконец-то решив, как будет правильно поступить в этот раз
— Никуда не едем? — осведомился Северский
— Ни в коем случае! — набычился Дэн, — просто… Ты мог бы как-то поговорить с подводниками… Объяснить
Ахиллес сидел неподвижно, положив руку на колено, и только изредка проводил большим пальцем по рукояти кольта, словно проверяя, на месте ли вверенное оружие. Лицо его в тусклом свете казалось суше и жёстче обычного. Он вообще не любил лишних слов, но в этом молчании было что-то решительное и обнадёживающее. Такие люди не обещают многого, зато держатся до конца, и рядом с ними становится легче стоять плечом к плечу, как бы ни было опасно впереди.
— До Инкермана доберёмся быстро, — наконец произнёс Северский. Голос у него был спокойный, деловой, без тени показной бодрости. — А там дальше уже по обстоятельствам.
— Есть логика намерений и логика обстоятельств, — вспомнил Мирский слова из заученной роли, — и логика обстоятельств всегда сильнее логики намерений. (*)
— Толково, — кивнул Северский, — но всё равно, Дэн, ещё раз… Твоя миссия разведка. Приехал, разнюхал, исчез, дальше… Будем думать…
Мирский слушал и молчал. В голове у него, как всегда в такие минуты, всё складывалось в отдельные острые обломки: дорога, станция, поезд, Бахчисарай, человек Ахиллеса, неведомая сеть людей и событий, в которую они сейчас входили наощупь. Ему казалось, что их путь — это не просто перемещение в пространстве, а медленное, неизбежное втягивание в чужую жизнь, где каждый следующий шаг будет уже не выбором, а необходимостью.
Впереди показались первые огни Инкермана. Северский сбавил ход. Машина проехала мимо притихших станционных строений, плавно затормозила. Они вышли. Размяли ноги. Огляделись по сторонам. Мирский, ещё не привыкший к тяжести оружия на себе, ощутил его особенно резко, будто пистолеты и сабля проверяли, насколько он готов нести этот груз.
Станция стояла в полутьме, неровно освещённая несколькими лампами. Платформа была пуста. Где-то далеко, в монастыре, уже стучали молотки, и этот звук, сухой и резкий, пробегал по телу неприятной дрожью.
— Ждём поезда, — тихо сказал Северский. — Скоро будет.
Паровозный гудок разорвал тишину внезапно. Из темноты, сначала как красноватая искра, потом как целая движущаяся масса, вырос поезд. Он подошёл с тяжёлым дыханием, с лязгом, с рывками, и остановился, принеся с собой запах угля, горячего металла и влажного пара. Дверцы вагонов распахнулись одна за другой, и по платформе задвигались смутные фигуры.