В ясный день, когда солнце стояло высоко, лучи проникали в колодец до самого дна, и сквозь толщу воды было видно плиту – светлую, в пятнах теней от струящихся ключей. В советское время колодец хотели взорвать – слишком много темных слухов ходило. Говорили, бабы по ночам ходят к воде с завязанными глазами, шепчут что-то, венки пускают. мужики скотину забивают рядом, песни хором запевают. А в 1998 году, нашли в колодце утопленницу – связанную, с камнем на шее. Приехали из района, посмотрели, покачали головами и велели залить бетоном. Чтобы неповадно было мракобесием заниматься.
Так и сделали.Только не залили полностью, положили сверху тяжелую бетонную плиту, срубили старую сосну – на которой крест прибитый был. А из-под плиты, по оставшемуся жёлобу между бетоном и камнем, засочился тонкий ручеек. Он вился по земле, уходил за околицу, в овраг, который в деревне называли Змеиным логом. Почему Змеиным – уже никто не помнил. Может, змеи там водились. Может, что другое.
Вода в ручье была мутная, пахла железом, и пить ее никто не рисковал. Родники начали мелеть, ручьи пересохли, люди разъехались.
Кирилл знал эту историю со слов матери, которая рассказывала ее с глухой злостью, но никогда не объясняла причин. Когда он пытался спрашивать про отца, она уходила в другую комнату или начинала громко греметь посудой, давая понять, что тема закрыта. В конце концов он перестал спрашивать.
Сейчас в Петлёве жило, по слухам, человек пятнадцать. Старики, которые не могли или не хотели уезжать. Зимой дорогу не чистили, летом – слава богу.
Когда Кирилл въехал в деревню. Он сразу узнал отцовский дом – синий, с резными наличниками, крыльцом на двух столбах и покосившейся трубой.
Рядом – участок с родниками, огороженный ржавой сеткой, за которой торчали сухие лопухи выше человеческого роста. В центре, на небольшой площади, темнела бетонная плита – квадрат, заросший мхом и крапивой. Под ней был колодец. От плиты тянулся в сторону околицы мокрый след – тонкий ручеек, едва заметный в сухой траве.
Он заглушил мотор, вышел. Тишина. Ни собак, ни петухов, ни звука трактора.
– Эй! – крикнул Кирилл. Голос прозвучал глухо, не разлетелся.
С крыльца дома напротив – желтого, с облупившейся краской – сползла фигура. Старуха в телогрейке поверх ночной рубахи, в валенках, на голове – платок, повязанный узлом вперед. Она смотрела на него, щурясь, словно проверяла, не мираж ли.
– Здравствуйте, – сказал Кирилл, стараясь говорить приветливее. – Я Ужаков. Из первого дома. Приехал…
– Бачу, – перебила старуха. Голос скрипучий, но четкий, без старческого дребезжания. – Ждали. Нина я. Заходи, чай пить. Только не знаю вода есть ти нету.