– Кого?
– Всех. Тех, кто помнит. Тех, кто ищет. Тех, кто готов сесть, не занимая места. Тех, кто пуст, чтобы быть полным.
Он посмотрел на неё. В его взгляде не было вопроса. Было узнавание.
– Ты видела, – сказал он.
– Видела.
– Что?
– То, что за картинами. За скатертью. За богами. То, что не имеет имени. То, что выше любви.
– И что это?
– Это мы. Это я. Это ты. Это всё, что было, и всё, что будет. Это тишина, в которой рождаются все звуки. Это пустота, которая не пуста. Это свет, который не гаснет.
Она замолчала. В мастерской было тихо. Кот улёгся на подоконнике и смотрел на восток, где небо начинало розоветь. Артур стоял у мольберта, и его рука, которой он только что гладил кота, замерла в воздухе, как будто он ждал, когда она скажет что-то ещё.
– А теперь? – спросил он.
– Теперь я буду писать, – сказала она. – Не трон – то, что за троном. Не свет – то, что за светом. Не любовь – то, что выше любви.
– Как это можно написать?
– Нельзя, – ответила она. – Поэтому я буду писать всю жизнь.
Он улыбнулся. В его улыбке была Тоскана, где он учился быть пространством. Рим, где он встретил её. Лес, где он увидел ячейки реальности. Всё это было в его улыбке, и она узнавала это, как узнают дорогу домой после долгого пути.
– Ты останешься? – спросила она.
– Если ты позволишь, – ответил он.
– Позволю, – сказала она. – Не как ученик – как брат. Как тот, кто видит. Чтобы, когда я буду писать, кто-то был рядом и видел то, что я не могу увидеть одна.
Он кивнул. Она подошла к окну. Небо на востоке золотилось, и в этом золоте, в этом свете, в этом утре, которое начиналось, она видела не конец – начало. Всегда начало.
Кот спрыгнул с подоконника и лёг у её ног. Она наклонилась и погладила его. Он замурлыкал. В его мурлыканье была тишина. Тишина, в которой рождаются все звуки. Тишина, которая была до слов. Тишина, которая будет после.
Она выпрямилась. Посмотрела на Артура. Посмотрела на картину. Посмотрела на кота. На закат за окном. На улицу, где просыпался Рим.
– Я готова, – сказала она. Не ему – себе.
Она подошла к мольберту, взяла кисть. Не ту, которой писала трон, – новую, чистую, которая ещё не знала, чем станет. Она окунула её в краску – не ультрамарин, не золото, не белила. В ту, которая была у неё всегда. В свет.
Она поднесла кисть к холсту. И не коснулась.
Она ждала. Ждала, когда краска сама ляжет на холст. Ждала, когда свет сам найдёт свою форму. Ждала, когда тишина сама станет звуком. Ждала, когда пустота сама станет полнотой.
Кисть дрогнула.
Она начала писать.
Книга о том, как любовь перетекает от картин к людям и к Богу