В общем, мы для Империи за пару месяцев сделали больше, чем церковь и сам Император за год. Лукас сам признал это на очередном собрании, где мне волей-неволей пришлось присутствовать, сопровождая Селестину. Конечно, я мог бы и не приходить, но, учитывая напряженную ситуацию в столице, даже Эльза не смогла бы защитить принцессу от яда, ножа в спину или магической ловушки. По крайней мере мои куноичи обезвредили с десяток всевозможных покушений на ее высочество.
Само собрание прошло очень напряженно. Церковники не присутствовали. Впрочем, верное решение с их стороны. Я бы не удержался казнить их на месте, несмотря на самого Императора. Оба принца держались настороженно, не спуская глаз ни с меня, ни с принцессы. Но если в глазах старшего, Альберта, ясно читалась зависть и настороженность, то второй принц, Фридрих, даже не скрывает злобу и ярость, скрежеща зубами и сверкая глазами. Не знаю, зачем ему это все понадобилось: миссия по отправке меня в одно из самых опасных подземелий, покушение на принцессу и все последующие попытки подослать наемных убийц, но ни одна из его идей не увенчалась успехом. И все-таки у меня нет доказательств того, чтобы испепелить его на месте. Хотя, уверен, проблем бы у нас поубавилось. Император не посмел бы открыто противостоять мне, но убивать принца прямо здесь во дворце было бы не самым лучшим решением. Так мы и сидели друг напротив друга, догадываясь о планах противника, но не делая попыток объясниться.
Что мне с того, что я публично расскажу правду о том, что за покушениями стоит Альберт вместе с Церковью? Да ничего. Второй принц копает под брата, стремясь завалить его любым способом и занять трон, а я просто попался под руку. Фридрих ошибочно полагает, что я на стороне старшего брата, хотя мне их грызня побоку. Я всего лишь вступился за принцессу, ее охранницу, с которой знаком еще с Пограничья, да служаночку, которая прекрасно печет булочки. За такие булочки, поданный стесняющейся молодой девушкой, да еще и утром с горячим кофе, я готов убить кого угодно. Даже некоронованных принцев, решивших, что они — пуп земли…
Но это все лирика. Сейчас я стою в темном мрачном подземелье. В сырой комнате, освещаемой лишь парой факелов и открытым огнем печки у левой стены. Сидящий возле нее полноватый, обнаженный до пояса, мужчина-зверолюд с оборванными волчьими ушами и обугленным хвостом поворачивается ко мне и густым басом говорит:
— Усе готово, ваша мылость. Звольте приступать?
Я перевожу взгляд на центр комнаты. Там стоит самый обыкновенный стул, к которому привязан избитый молодой человек аристократичной наружности. То есть, бледноватое холеное лицо, тонкие руки с напомаженными ногтями, маникюр, все дела. Сейчас, конечно, его тело покрывают кровоподтеки и синяки. Как ни просил я девочек быть с ним помягче, но стоило им увидеть, что творилось в зале Масонов… Впрочем, об это потом.