Зо́и была ровня ему. Он чувствовал, что в ней было что-то запрятано — глубоко, прижато непринятием и непониманием. Он хотел, чтобы она открылась ему, стала не только его женой, но и правительницей, которую бы народ уважал не меньше, чем его. Она могла стать такой, у неё был такой же сильный характер и ясность ума, как и у него самого.
Вот только она была закрыта от мира и от Майрона. Как ракушка, которая не желала показывать свой жемчуг. Майрон не хотел пробиваться к ней насильно, он хотел, чтобы она сама пришла к нему и доверилась.
Все его победы были посвящены ей. Вот только она их не замечала. Её взгляд был глубже, чем у других, но она смотрела только внутрь себя.
Майрон чувствовал эту силу духа, которая исходила от неё. Она питала его, вдохновляла. Он мог простить Зо́и всё. И всегда прощал.
Он простил ей даже убийство наследника.
Майрон не хотел слышать её оправдания и объяснения. Потому что знал, что поверит во всё, что она скажет. Потому что знал, что она никогда не солжёт ему. И он боялся этой правды. Ему было проще думать, что она сошла с ума.
Он защищал её от других. Но её нужно было защищать от себя самой.
Его сердце разрывалось от искренних чувств к ней. Рядом с ней он забывал, что кроме их двоих существует кто-то ещё.
Она уговорила Майрона взять вторую жену. Но Агата никогда не занимала в его душе столько места, сколько занимала Зо́и. Казалось, будто она вытеснила всё, что когда-то было ему дорого. Она заполняла собой не только всё внутри его, но и всё вокруг.
Она была гармонична: высокая, с ровной осанкой, длинными густыми волосами, выразительными глазами, правильными чертами лица, движения её рук были медленными и плавными, когда она шла — будто едва касалась пола, как балерина, на носочках.
После убийства наследника Майрон не смог спасти Зо́и от казни. Он хотел бы выйти на эшафот вместо неё. Закрыть её своей спиной. Но так же сильно он не хотел потерять непоколебимую власть перед своим народом.
Зо́и больше двух месяцев находилась в заточении. А он не мог заставить себя прийти к ней. Потому что если он увидит её, почувствует её запах, заглянет в медовые глаза, то простит ей всё. Когда народ ждал от него решительных справедливых действий, он не мог позволить себе эту слабость.
Когда Зо́и вели на казнь, он не смог заставить себя смотреть на это. А появился лишь тогда, когда палач содрал с неё одежду. Майрон уже знал, что казнит его за то, что позволил себе такое отношение к той, которую правитель любил больше жизни.
Зо́и же была спокойна под виселицей. Она как будто ждала смерти, готова была принять её.