А в том, что я перестал делать вид, что она — просто политический ход.
***
Я привык просыпаться раньше всех.
Не потому, что так положено альфе, — скорее, потому что сон давался плохо. Чем больше обязанностей, тем меньше сна. Так у нас.
В то утро я снова проснулся затемно. Лёгкое напряжение в груди — не тревога, привычный фон. Дом дышит. Стая шевелится. Ничего необычного.
Из привычки вытянулся силой, чуть‑чуть, нащупывая, где кто.
Волки на заставах, омеги в дальнем крыле, где щенки ещё спят. Морозные у стен, Огненные — ближе к двору. Маги — в башне, их аура, как всегда, липкая, неприятная. В глубине дома — Лика.
Тихая. Ровная.
Без привычных ночных всплесков боли, криков, от которых я раньше поджимал зубы, но шёл дальше.
Раньше я говорил себе, что это «не моё дело».
Теперь — уже не мог.
***
Я оделся, вышел в коридор.
Хочешь понять, как чувствует себя стая — походи по дому до рассвета. Это лучше любого совета.
Сегодня дом был… настороженным.
Запахи смешались: кровь, которая уже не льётся, но ещё пахнет; магия, притаившаяся в углу, как змея; ликанские послы, которые, по сути, всё ещё гости, но уже давно ведут себя, как дома; мои — Серебряные, в которых бурлит странное: «она — наша?.. или всё‑таки их?»
Я поймал пару шёпотов:
— Видел, как он вчера за руку её держал? — Ты бы тоже держал, если бы за твою шкуру так бились. — А ты думаешь, он любит её? — Ты видел, как он на неё смотрел, когда Гончие вошли? Я бы так на кусок мяса не смотрел.
Я прошёл мимо.
Раньше такие разговоры меня злили. Сейчас — нет. Сейчас я понимал: стае нужно, чтобы у всего была простая, понятная форма. «Любит — не любит», «наш — не наш», «опасна — защищает». Если форма сложнее — мозги начинают дымиться. А дым плохо влияет на нюх.
***
На кухне уже топили печи.
Повариха, увидев меня, всплеснула руками:
— Альфа, ты бы хоть раз пришёл в приличное время, когда еду подают, а не до или после…
— Тогда бы я не ел твою выпечку горячей, — парировал.
Она фыркнула, но корзинку с ещё тёплыми пирожками всё‑таки сунула.
— Лике отнесёшь? — спросила, как бы между прочим.
Я приподнял бровь.
— С чего вдруг такая забота? — уточнил.
— Потому что вчера она пополам с Жар и твоими гвардейцами держала нам дом, — отрезала. — И потому что у девчонки под глазами круги, а не ела она толком. А мне проще, когда ты ей несёшь, чем когда она сюда, как мышь, прокрадывается.
Я хмыкнул.
Стая — странный организм. Годами может считать кого‑то пустым местом, а потом, за один бой, резко поменять отношение на «своих щенков не обижать».
— Ладно, — взял корзинку. — Скажу, что сам испёк.