Огонь тогда пах не так, как в очаге.
Не тёплым дымом и запечённым хлебом, а палёной шерстью, кровью и расплавленным металлом. Я до сих пор помню, как он щёлкал, поедая балки крыши, и как свет от пламени делал ночное небо рыжим.
Мне было двенадцать.
Я сидела под столом в отцовском кабинете, прижимая к груди шкатулку — тяжёлую, деревянную, с выжженным на крышке гербом Ликанского Дома. Мои пальцы тогда до боли врезались в резьбу: пересечённые полумесяцы и клык. Отец только вчера, смеясь, положил в эту шкатулку мой первый настоящий нож.
«Принцесса должна уметь защищаться сама», — сказал он и подмигнул. — «Даже если у неё целая гвардия за спиной».
Гвардии за спиной не было. Только вой.
Он приближался.
Снаружи, за высокими окнами кабинета, горел наш Лесной Двор. Кто‑то выл от боли, кто‑то — от ярости. Кто‑то кричал слова приказов, но смысл утонул в грохоте падающих конструкций и хрипе.
Я слышала всё слишком ясно. Даже тогда мои чувства были острее, чем у других детей. Я слышала, как рушится лестничный пролёт на другом конце замка. Как стонет под чьими‑то тяжёлыми шагами старый коридор. Как сопит, почти плача, наш повар, забившийся за печь на кухне.
И ещё я слышала, как по мраморному полу приёмного зала стучат чужие сапоги. Ровно. Слаженно. Не наши.
— Лика, — голос отца отрезал меня от этого шумового ада, возвращая сюда, в кабинет. — Смотри на меня.
Я отползла из‑под стола. Колени дрожали.
Он стоял у стола, опершись ладонями о тяжёлую столешницу, и впервые в жизни казался мне… старым. Не по лицу — его резкие черты, золотые глаза, широкие плечи были такими, как всегда. Но в осанке появилась какая‑то усталость, будто он держал на плечах не только войну, но и весь наш мир.
— Папа… — голос сорвался. — Почему… они…
Я не знала, как закончить фразу. «Почему они пришли?» «Почему горит дом?» «Почему наши воют так, будто их режут живьём?»
Он поднял руку, останавливая меня.
— Сейчас у нас мало времени, — сказал он тихо, но каждое слово было твёрдым, как камень. — Слушай и запоминай. Это важнее страха.
Я кивнула, хотя ничего ещё не понимала.
Он подошёл ко мне, опустился на корточки и обхватил мои плечи горячими ладонями. От него пахло дымом, потом и сталью, но сквозь это я всё равно чувствовала наш домашний запах — хвойный, чистый, с лёгкой горчинкой трав, которыми он пользовался в тренировках.
— К нам пришли те, кто не хочет, чтобы ликаны жили под одним флагом, — коротко объяснил он. — Те, кто боится, что мы станем едиными.
— Но… — я сглотнула. — Разве стаи не… наши?
Он усмехнулся уголком губ, но в глазах не было улыбки.