— Обидно ему! — саркастически отозвался тот, — На пути не стой, так и не будет обидно! Не путайтесь под ногами!
А как не путаться-то? Половина палубы, если не больше, грузами заставлена, да пассажиры кучкуются на моционе, да моряки.
— … а это как… — недавний Санькин обидчик, разузнав ненароком, што тот самонастоящий художник, пусть даже пока и учится, немножечко размяк и подобрел.
— Эх вы, салажата, — бурчал тот, не выпуская трубку изо рта, и возясь с несомненно важными верёвками, — откель-то ещё узнает, как не от меня? Пароходик-то наш не в этом, так в том годе на слом, а сколько всево повидалось! Шторма, и даже воевал старичок, да…
Прозвучали склянки на молитву, и народ засобирался на корму, где уже выносили походный иконостас, а сопровождающий паломников священник размахивал кадилом.
‘ — Обратно поплывём’ — сымая кепку, подумал я, «лучше с турками плыть, чем с паломниками, вот ей-ей!»
— Ма-ам, — тихонечко протянула Фира, — мине таки кажется, или наши мальчики затеяли очередное интересное?
— Мужчины, — поправила мать, — они уже мужчины, пусть пока и возраст! А насчёт затеяли, так куда ж мужчины без этого? Без затеваний? Пока в таком ещё безусом возрасте, так это, я скажу тибе, одни сплошные глупости. Егорка с братьями мине приятно и немножечко странно удивляют на этой фоне!
— За мужчин я поняла и даже согласна, — серьёзно кивнула девочка, — но почему без мине?
— Доча! — мать присела перед ней, — ты таки подумай серьёзно, што ты хотишь? Ты или девочка, и тибе таки немножечко оберегают от тревог, или испытанный боевой товарищ с не совсем теми взглядами, которых ты хотишь!
— А сразу всё нельзя? Штобы девочка, но и товарищ?
— Я тебе вот шо… — Песса Израилевна поперхнулась материнским нравоучением, — нда… Даже и не знаю, доча!
Двадцать третья глава
— Становой! Становой приехал! — орать Кузьмёныш начал издали, раззевая тонкогубый лягушачий рот во всю щербатую ширь, и споро перебирая кривыми рахитичными ногами по пыльной дороге, давно не видевшей дождя, — Там… становой… и…
— Ну! — рявкнул на него мигом взъерошившийся староста, у которого даже плечи враз стали ширше, закаменев покатыми валунами, — Говори!
Он шагнул вперёд, будто заслоняя собой прочих от неведомой, но несомненной опасности в лице заезжих господ.
— Становой! — выдохнул пискляво восьмилетний Кузьмёныш, добежав наконец, и чуть не ткнувшись в старосту головой, — С земскими!
Мальчишка согнулся в поясе, уперевшись руками в бёдра и задрав голову кверху. Лу-луп голубенькими напуганными глазками… Тьфу ты, даже и подзатыльник такому не дашь! С единой оплеушины на тот свет могёт, даже и не поучишь. И как только душа держится в несуразном тельце?