Оранжевый — цвет страсти.
Именно таинственный огонь этого цвета догорал на свече на моём подоконнике, демонстрируя каждому, что происходящее здесь — добровольно. Я купила свечу со специальным фитилём на рынке вчера, сгорая от смущения и прячась под капюшоном. Хотя хваткая продавщица, наверное, сразу поняла, что к ней пришла аристократка — по ухоженным ручкам с красивыми перстнями.
— Какой позор… — маменька плакала у самой двери, не в силах сдержать эмоций. — Твоя репутация, Мио…
Я и сама сгорала от стыда — что тут скажешь? Быть застигнутой не только собственной матерью, но и матерью моего жениха, прекрасной и пугающей Геленой де Рокфельт, которую я отчаянно пыталась впечатлить все последние годы.
Да уж, впечатлила — этого у меня уже не отнять.
— Как это понимать, миледи Валаре? Вы вообще осознаёте своё место, свои обязанности не только перед собственной семьёй, но и перед нами? Мы приблизили вас к семье Его Величества…
— Извините… извините, пожалуйста, Ваше Сиятельство, — бесконечно извинялась маменька перед родственницей самого короля.
А я бросила на Леонарда ожидающий взгляд.
Ну же… Скажи хоть что-нибудь?
Но Леонард даже не смотрел на меня, торопливо натягивая расшитую рубашку и богатый камзол, скрывая под ним следы моих поцелуев.
И это его равнодушие ранило меня сильнее всего — он никогда не игнорировал меня так.
Это ведь он умолял меня купить свечу с оранжевым пламенем, жалуясь на мою стеснительность и незнание. Сам он расставлял множество таких свечей! Это ведь он первым разделил со мной полусырое мясо, признаваясь, что хочет меня — не только с уважением, доверием и интересом, но и на зверином уровне.
— Какое бесстыдство! В какой деревне вы росли, если позволяете себе подобное? Что с вашим воспитанием?
Я наконец решилась поднять глаза на свою будущую свекровь — и поразилась тому, какое презрение горело на её лице.
Прекрасная, золотоволосая графиня Гелена де Рокфельт заслоняла весь проход, и даже миниатюрную фигуру моей маменьки за ней почти не было видно. Рядом с ней стояла их экономка — имени которой я совершенно не помнила — и, по правде говоря, не понимала, с какой стати она считает, что имеет право открыв рот пялиться на обнажённую аристократку.
На меня.
— Леонард упрашивал меня об этом целый год, но вы обвиняете только меня… — произнесла я дрожащим голосом, не понимая, почему ему не задают ни единого вопроса.