— Ты сейчас серьезно? — спросила я.
— Абсолютно. Я не позволю превращать мою работу в повод для истерик.
— А Инга — это твоя работа?
Он замолчал. Потом сказал еще тише:
— Я вижу, что нормально разговора не будет.
И вот тут мне стало ясно: для него нормальный разговор — это разговор, в котором я соглашаюсь сомневаться в себе. Где я плачу, путаюсь, сбиваюсь, но в конце все равно остаюсь внутри его логики. Если же я задаю прямой вопрос, значит, разговора уже нет. Есть «сцена». Есть «истерика». Есть «перекос».
— Приезжай, — сказала я. — Очень хочу посмотреть, как ты будешь врать вживую.
И повесила трубку раньше, чем он ответил.
Когда ключ повернулся в замке, я уже сидела на кухне. Ложка все еще лежала на столе. Я специально не убирала ее. Хотела, чтобы у нашего вечера был вещественный свидетель. Артем вошел, снял пальто, повесил его ровно, как всегда, заглянул на кухню и, заметив меня, будто внутренне собрался. Не нервно. По-деловому.
— Ты даже не переоделась, — сказал он.
— А должна была подготовиться красивее?
Он не ответил на выпад. Сел напротив, положил телефон рядом, но экраном вниз. На мгновение мне захотелось швырнуть в него этой чертовой ложкой.
— Давай закончим этот цирк, — произнес он.
— Для тебя это цирк?
— Для меня это ситуация, в которой ты опять делаешь выводы раньше фактов.
— Тогда дай факты.
— Я тебе их уже дал.
— Нет. Ты дал мне свою версию.
Он сложил руки в замок и посмотрел на меня с тем выражением, которое когда-то казалось мне признаком надежности, а теперь выглядело как отточенная форма власти.
— Лика, — сказал он, — ты в последние месяцы в целом стала очень… напряженной. Я не знаю, что с тобой происходит, но ты видишь угрозу там, где ее нет.
Мне стало холодно. Не потому, что я испугалась. А потому, что услышала в этой фразе старый, знакомый ритм. Он не оправдывался. Он ставил диагноз. Не обсуждал измену. Обсуждал мою способность воспринимать действительность.
— Инга — это угроза, которой нет? — спросила я.
— Инга — это рабочий контакт.
— Который думает о вчерашнем.
— Да, потому что вчера были сложные переговоры.
— И поэтому она пишет тебе вечером так, будто вы целовались в машине?
Он чуть прищурился. Едва заметно. Вот и все. Ни возмущения, ни громкой защиты, ни обиды. Только эта микроскопическая реакция человека, которому неприятно, что его вынуждают говорить более конкретно, чем ему хочется.
— Это уже твоя фантазия, — сказал он.
— А это чья ложка?
Я подвинула к нему матово-золотой металл.
Он посмотрел на нее, потом на меня.
— Я должен знать каждую ложку в этом доме?
— Нет. Но я хочу знать, почему в моем доме появляются чужие вещи.