— Ну конечно. А что еще он мог сказать? Что ты наконец перестала быть удобной?
Мы проговорили почти сорок минут. Вернее, в основном говорила она, а я либо молчала, либо повторяла одно и то же: «может, я правда преувеличиваю», «может, это не то, что я думаю», «может, там все не так однозначно». И чем дольше я себя слушала, тем сильнее мне становилось противно. Не из-за слабости. Из-за узнавания. Я уже слышала этот собственный голос раньше. После его грубых замечаний. После вечеров, когда он исчезал из разговора прямо посреди ужина. После его холодной отстраненности в постели. После каждого случая, когда мне было плохо, а он умудрялся сделать так, что в итоге виноватой чувствовала себя я.
— Ты понимаешь, что сейчас защищаешь не его, а ту жизнь, в которую вложила слишком много лет? — тихо спросила Нина.
Я не ответила.
Потому что да. Именно это я и делала.
После разговора я открыла ящик с документами, где лежали наши старые бумаги, гарантии на технику, договоры, чеки, страховки, ненужные открытки и прочий бытовой архив брака. Я сама не знала, что ищу. Может быть, заземление. Может, доказательство того, что когда-то все было настоящим. Среди папок нашлась тонкая пачка фотографий, которые я давно собиралась убрать в альбом и так и не убрала. Наш отпуск в Черногории. Новый год у моих родителей. Какая-то дурацкая летняя веранда, на которой Артем держал меня за запястье и улыбался в камеру той спокойной мужской улыбкой, которой потом научился врать.
Я села прямо на пол и перебирала фотографии одну за другой. На каждой из них у меня было лицо женщины, уверенной, что она любима. Не счастливой безоблачно — нет, я никогда не была такой. Но уверенной в главном. И, наверное, именно это унижает сильнее всего: не когда тебя обманывают один раз, а когда ты вдруг понимаешь, что часть твоей любви долгие годы стояла на человеке, который смотрел тебе в глаза и параллельно строил что-то еще.
Ближе к вечеру он позвонил сам.
Я долго смотрела на экран, прежде чем взять трубку.
— Да.
— Ты дома?
— А где я должна быть?
— Лика, не надо.
Опять этот тон. Ровный, снижающий, будто я первой начала вести себя недостойно.
— Тогда как надо, Артем?
— Надо спокойно. Я приеду, и мы поговорим.
— О чем именно?
— О том, что у тебя случился очередной эмоциональный перекос из-за одной фразы в телефоне.
Я даже не сразу поняла, что он сказал. Не из-за сложности. А из-за чудовищной наглости этой конструкции. Очередной. Эмоциональный. Перекос. Из-за одной фразы. Он упаковал мое унижение в диагноз, а свою ложь — в нейтральное обстоятельство.