Я прикрыла глаза. В обычные времена ее настойчивость меня раздражала. Сегодня — утомляла.
— У нас все серьезно, мам.
— Это из-за другой женщины?
Я замерла.
Вот так. Наконец кто-то назвал это без кружев.
— Да.
На том конце стало тихо. Потом она очень медленно произнесла:
— И ты поэтому ушла?
И в этом «поэтому» уже жила опасность. Потому что одно дело — уйти из-за явной измены, и совсем другое — из-за всего, что было до нее. Если свести мой уход только к любовнице, все опять станет слишком понятно, слишком просто, слишком удобно даже для меня самой.
— Не только поэтому, — сказала я.
— А из-за чего еще?
Я долго молчала. Потом ответила:
— Из-за того, что я рядом с ним давно перестала быть собой.
Мать вздохнула. Очень по-человечески. Устало.
— Лика, все браки тяжелые. Все люди притираются. Может, не надо сейчас делать окончательные выводы, пока ты на эмоциях?
Я слушала ее и вдруг поняла, как глубоко эта идея вшита в женщин моего рода. Терпи. Не спеши. Не называй слишком рано. Не делай резких выводов. Дай мужчине шанс быть сложным за твой счет еще немного. И что страшнее всего — я сама десятилетиями говорила себе почти теми же словами. Не потому, что была слабой. А потому, что нас этому учат как здравому смыслу.
— Мам, — сказала я тихо, — я не на эмоциях. Я, кажется, впервые без них.
Она замолчала.
— И что ты хочешь делать?
Я посмотрела в окно.
— Пока не знаю. Но я точно больше не хочу ждать, что он однажды станет таким человеком, рядом с которым мне не нужно будет все время уменьшаться.
После разговора мне было тяжело. Не из-за матери даже. Из-за того, как легко общественный голос говорит внутри женской головы теми же словами, что и мужчина, который тебя ломал. Не спеши. Не драматизируй. Все сложно. Ты сейчас не в том состоянии. Подожди. Потерпи. Не руби. Дай шанс. Как будто наша интуиция обязана пройти тысячу кругов унижения, прежде чем ей позволят называться трезвостью.
К полудню написала Инга.
Я не сразу поняла, что это она. Номер был незнакомый. Сообщение короткое.
«Нам нужно поговорить. Это касается не только вас».
Я перечитала три раза.
Первой реакцией была злость. Почти животная. Потом отвращение. Потом усталость. И только потом — ясность.
Даже теперь. Даже после ее появления у двери. Даже после того, как она уже стала плотью моей боли, она все равно писала в той форме, будто предлагает взрослый, разумный разговор о сложной ситуации, а не влезает еще глубже в чужое унижение.
Я не ответила.
Через минуту она прислала второе:
«Я не хочу делать вам больнее. Но есть вещи, которые вы должны знать».