После разговора я подошла к зеркалу. Долго смотрела на себя. Вчера я видела в нем женщину, которую предали. Сегодня — женщину, которая слишком долго сама себе не верила. И это было больнее.
Память, будто почувствовав, что ей наконец разрешили говорить, начала выбрасывать одно воспоминание за другим.
Как я перестала покупать яркие платья, потому что Артем однажды усмехнулся, что в красном я выгляжу «слишком старающейся».
Как перестала громко смеяться в компаниях, потому что ему не нравилась «лишняя эмоциональность».
Как научилась не рассказывать ему о своих страхах, потому что он слушал с выражением сдержанного раздражения.
Как однажды, после нашей ссоры, всю ночь не спала, а утром он сказал: «Ты сама себя доводишь, а потом хочешь, чтобы я это лечил».
И я тогда правда решила, что проблема во мне.
Вот что было страшнее измены. Не сам секс, не ужин с чужой женщиной, не сообщение «думаю о вчерашнем». А годы, в которые мое внутреннее пространство незаметно колонизировали. Так тихо, что я долго называла это характером мужа, особенностями брака, взрослой сложностью, усталостью, кризисом, притиркой, чем угодно — только не правдой.
Вечером он не стал ломиться ко мне в комнату. Еще один фирменный ход Артема: если давление не работает, он включал холодную корректность. Через полчаса постучал.
— Можно?
Я не ответила, но он все равно открыл дверь.
— Я заказал еду. Ты будешь?
Я посмотрела на него и почти восхитилась. Он действительно умел жить так, будто страшные вещи можно разложить по полкам, накрыть стол, сохранить голос, и тогда они сами уменьшатся до бытового недоразумения.
— Ты серьезно сейчас предлагаешь мне ужин?
— Я предлагаю не доводить ситуацию до абсурда.
— А что для тебя абсурд, Артем? Моя боль или то, что я наконец перестала делать вид, будто ты имеешь право обращаться со мной как угодно?
Он чуть сузил глаза.
— Вот опять. Ты всегда говоришь абсолютами, когда взвинчена.
И в этот момент я вдруг почувствовала не обиду — скуку. Настоящую, тяжелую скуку от человека, который всю жизнь нажимает на одни и те же кнопки, потому что привык, что они работают.
— Иди, — сказала я.
— Лика.
— Иди. Я не хочу сейчас слушать, что у меня тон, состояние, перекос и неверные выводы. Я уже выучила эту лекцию наизусть.
Он постоял еще секунду, будто ожидал, что я все-таки сорвусь в слезы, начну просить, требовать, говорить, цепляться. Но я молчала. И это, кажется, раздражало его сильнее, чем мой крик.
Когда дверь закрылась, я села на пол у кровати и впервые за долгое время не подумала о том, чем Инга лучше меня. Не моложе ли. Не красивее ли. Не сексуальнее ли. Вместо этого я задала себе другой вопрос: