Я посмотрела на него и ничего не ответила.
Он открыл холодильник, достал воду, потом яйца, сыр, сделал себе кофе. Все это — без спешки, без лишнего шума. Раньше в такие моменты я начинала сомневаться уже на физиологическом уровне. Мне казалось: если человек так спокоен, значит, все не может быть настолько страшно, как я чувствую. Не может же лжец двигаться по кухне с таким ровным лицом. Не может же виноватый мужчина поправлять рукав рубашки так обыденно. Значит, дело действительно во мне. В моей драматизации. В моей неустойчивости. В моем женском преувеличении.
Именно так это и работало.
Не аргументами.
Не фактами.
А его нервной системой против моей.
— Нам нужно договориться, как мы будем вести себя дальше, — произнес он, не поворачиваясь.
Я даже усмехнулась.
— Мы?
Он поставил чашку на стол и сел напротив.
— Да, мы. Потому что в том, что происходит, уже слишком много хаоса.
— Хаос — это когда к тебе домой приходит любовница.
— Не начинай.
— А что, тебе уже не нравится точное слово?
Он выдержал паузу. Потом очень спокойно произнес:
— Мне не нравится, когда ты сознательно используешь оскорбительные формулировки вместо того, чтобы разобраться в ситуации.
И вот оно снова. Не его поведение. Не ее визит. Не мой шок. А мои формулировки. Моя подача. Мой тон. Он снова сместил центр тяжести туда, где мне придется обсуждать не его ложь, а степень корректности собственной боли.
— Хорошо, — сказала я. — Давай разбираться. Ты мне изменяешь?
— Я не буду отвечать на вопрос, который ты задаешь как обвинение.
— Потому что ответ тебе невыгоден?
— Потому что с тобой невозможно разговаривать, когда ты в таком состоянии.
Вот. Вот та самая точка, в которой меня всегда ломали. Не криком. Не угрозой. А очень аккуратным внушением, что я сейчас не годна для разговора. Что мои чувства делают меня дефектной версией себя. Что правда должна быть сказана мне только тогда, когда я успокоюсь до удобного для него уровня. А пока я зла, унижена, растеряна, плачу, дышу слишком резко или задаю прямые вопросы — я не субъект, а помеха.
— А в каком состоянии со мной можно? — спросила я тихо. — Когда мне не больно? Когда мне не страшно? Когда я опять начну сомневаться в себе? Тогда тебе проще?
Он раздраженно отвел взгляд.
— Ты опять все искажаешь.
— Нет. Я впервые говорю точно.
Он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня так, будто устал объяснять очевидные вещи не слишком способному человеку.
— Лика, — сказал он. — Ты сейчас ведешь себя так, будто последние одиннадцать лет я только и делал, что причинял тебе вред.
— А разве нет?